Возрождение Орсона

– Взгляните… – Он отвернул лацкан пиджака, демонстрируя неповрежденную поверхность манекена.

– Впечатляет!

– Демонстрация третья, – с готовностью продолжил Джотто. – Попрошу вас отойти подальше.

Он взял жестяную банку и откупорил крышку – напахнуло едким растворителем. Портной поднял банку над манекеном и перевернул ее, щедро поливая зеленой краской воротник, плечи и лацканы, а в завершение взмахнул рукой, покрывая весь костюм мелкими брызгами. Я уже догадывался, что произойдет, но все равно восхищенно хмыкнул, когда портной одним движением стер краску сухой тряпкой, а капли просто стряхнул.

– Всегда чистый, всегда отглаженный, всегда сухой. В этом костюме вам будет тепло в холод и свежо в жару. Даже если эта жара – пламя.

Последний факт портной озвучил, обжигая костюм струей огня из ручной горелки. На ткани не возникло даже копоти.

– С тем же успехом можно стрелять в зеркало, пачкать и жечь его в попытке повредить то, что в нем отражается, – гордо сказал Джотто. – Ну а теперь, синьор, возвратимся к вашему вопросу.

– Как это возможно? – спросил я. – Люди могут различаться по росту на целый метр!

– Это шедевр, синьор: воплощенная идея, а не просто ткань и нитки.

– Ну, что я могу сказать. Это именно то, что я искал, уважаемый Джотто. Беру! Сколько он стоит?

– Девятьсот девяносто девять золотых флоринов, синьор.

– Драконьи яйца! – воскликнул я.

Покупку костюма от "Дож" пришлось отложить. Если бы он стоил всех моих наличных денег, я купил бы его без раздумий, не опасаясь потратить последнее – золото у меня еще появится.

Пока одежду подгоняли под мою фигуру, я успел сходить в парикмахерскую, где мне подровняли волосы и сбрили юношеский пушок на подбородке.

– Странно, – пробормотал парикмахер, – волосы совсем седые, но здоровые и густые… что вы с ними сделали?

Я пожал плечами.

– Хотите их покрасить в черный? – спросил он.

– Оставьте, как есть.

Глядя в зеркало, я отметил, что внешность Орсино под воздействием моего духа преобразилась. Кожа лица стала чистой, глаза, ранее жалостливо выпученные, теперь прищурены и смотрят остро – в глубине зрачков зародилась Тьма и мерцает искра Хаоса, губы больше не загнуты вниз, как у грустной лягушки, а застыли в полуулыбке, которая в любую секунду готова превратиться в зверский оскал или беззаботный смех.