Дикша

— Я что, по-твоему, какой-то маньяк?

— Ну… нет, вряд ли.

— И с чего такая уверенность?

— Потому что статистически невероятно, чтобы два маньяка одновременно сидели в комнате.

К счастью, Тео несколько совпал со мной по чувству юмора, так что не пришлось объяснять соль шутки. Отсмеявшись, Барбо всё же покачал головой и вернулся к прошлой теме:

— Так встреча…

— Просто прихоть, если тебе угодно. У меня свободный вечер, ты делаешь статую… почему бы это не обсудить?

— О, я понял. Но, — он замялся, — извини, конечно… Если ты не ходишь никуда одна, то… прости за вопрос, но где твой… напарник?

— Нуар-то? — переспросила я, будто у меня этих напарников было штук десять, не меньше.

— У него отпуск по семейным обстоятельствам. Ничего, скоро вернётся.

— Вернётся?.. ясно, — Барбо пригубил вино и как-то странно взглянул на меня исподлобья. — Рад это слышать, Ледибаг.

Даже воробьям на улице было ясно, что ничерта это правдой не было.

12. Нежданая бабочка.

Собственно говоря, после проведённого с Тео Барбо вечера у меня не было никаких сомнений: акуманизации быть.

В сериале скульптор вроде бы разозлился на Ледибаг из-за того, что она не пришла на церемонию открытия статуи Чудесных; здесь же дело точно будет в том, что Тео воспринимал мой образ как свою музу. Было в Барбо что-то очень собственническое; если бы я писала про него книгу, то вышло бы что-то вроде кинговской «Мизери».

Я была уверена, что Тео мог бы украсть своего кумира, — меня, то есть, бррр, — и удерживать неизвестно где, чтобы ни с кем своей зазнобой, — мной, блин! — не делиться.

Однако была в Барбо очень приятная мне черта, воспитанная, наверное, европейским обществом: он крайне серьёзно относился к соблюдению законов.

К счастью, киднеппинг был прописан в местном Уголовном кодексе… или что там у крючкотворов вместо него.

За время общения с Тео я поняла, что он не будет причинять вред кому-либо; по крайней мере, осознанно. Вот акуманизироваться, чтобы выплеснуть свой негатив — это пожалуйста, в это мне верилось.

А напрямую навредить? Нет, не в его характере.

Барбо был влюблён в Ледибаг, как любой творческий человек влюблялся в свою музу: истово, жарко, до покалывания пальцев и перехватывания дыхания. Он любил не меня, а скорее то, что я собой представляла. Моё лицо для общественности и силу супергероини.

Это прямо канонная ситуация. Я могла как Маринетт вздохнуть и грустно, — нет, — сказать что-то вроде «Он не видит во мне меня, только маску!..