Господин Вечности

Вечером после всех занятий и ужина, я даже согласился пару часов посвятить гитаре, лишь бы не сразу отправляться к врачам. Братья отреагировали на это благосклонно. Даже струны в этот раз звучали радостью полёта и свободы ветра.

— Давно мы не летали, — тихо сказал Ван, когда я убрал гитару.

Он сидел напротив на диване, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Очень уставший и замученный светлый исконно тёмного рода.

— Давно, — согласился я.

Сколько времени уже я не выпускал крылья? Шрамы на спине сошли полностью.

И заново калечить себя без нужны мне пока совсем не хочется. Небо… небо пока молчало, не спеша меня позвать с такой силой, чтобы я не раздумывая шагнул в пропасть с крыши. Брат летал один. Его бескрайние небеса пока что манили сильнее, чем меня…

Чувство вины остро резануло по душе. Я вернусь в небо. Только сотру память о том, как это дико больно — убирать крылья обратно в спину.

Сегодня один только Шон следил за тем, чтобы я никуда не свернул по пути к белохалатникам. Вана без проблем удалось уговорить забить сегодня на всё и пойти сразу спать.

А проследить за этим взялись близнецы.

Так что минут через десять я сидел на своей койке, ожидая, пока мне притащат лекарство и общался со старшим братом. Шон не так уж часто открыто одобрял моё умение доставлять окружающим неприятности. Но в этот раз брат целиком и полностью согласился с моими методами воздействия!

Когда же разговор коснулся боевой темы, мне вспомнилось, что брат только недавно получил первую ступень рыцарства… и стало так погано на душе.

Призвав фламберг, я положил его поперёк койки рукоятью к брату. Убрал руку, позволяя ему увидеть три звезды. Обычно они прятались под куском намотанной на рукоять чёрной ткани, чтобы лишний раз не светить статусом. Но сейчас я её снял. Произнёс, не поднимая глаз:

— Я не хотел, чтобы ты знал. Мама не знает, и папе стало известно не так давно. Мы с дедом вдвоём всё проворачивали…

Брат помолчал, подошёл, коснулся рукояти. И спросил:

— А Ван знал?

— Всегда, — кивнул я.

— Каждую ступень, от посвящения… Мы даже отмечали втихую.

Шон отвёл ладонь от рукояти, сжал кулак. Опустил руку.

— Прости меня, — голос у него сел. — Прости, братишка, за то, что ты всё это время не мог доверять мне. Я кретин и придурок. Даже не представлял истинные масштабы твоих дел и проблем. Преуменьшал и отмахивался. Но я исправлюсь. Обещаю.

— Тебе не за что просить прощения! — я поднялся на ноги, поглядел на брата снизу вверх. — Я сам так решил.