По зову памяти былой

– Да ничего, бывает, – Лире крепко обняла его, ловко перебирая пальцами спутавшиеся кудряшки, – Не слушай его: всё будет хорошо. А все его непонятные теории, о которых он говорит, – чушь собачья. Такие как он обычно всех и переживают, в то время как хорошие люди уходят рано. Вот и твой ещё всем нос утрёт. Я знаю, как ты его любишь, пусть он и не заслуживает этого, так позволь себе, в таком случае, хотя бы немного поверить в него, дать ему шанс показать, что, быть может, он не такой чёрствый и мерзкий, каким хочет казаться.

– Я прислушаюсь к твоим словам: мне действительно хотелось бы верить в него.

Глава 14. Неотправленные письма

Дневник Джереона Твайса открывал слишком многое из того. То были и различные переживания по поводу отношений с близкими, и открывшиеся ему истины, транслируемые, по всей видимости, Корблом и Рабаном – неразлучном вороньим дуэтом, занимавшим далеко не последнее место в мыслях Эдвина.

Долоре изучал попавшуюся ему книжицу с особым трепетом, и каждый раз сердце его, обычно отстранённое от мирских переживаний, отзывалось странным ощущением тяжести.

Мозолистые подушечки пальцев водили по отсыревшим страницам, но, к удивлению молодого человека, текст почти не пострадал. Конечно, вопрос о том, как она там оказалась, оставался открытым, и временами предположения оказывались не хуже конспирологических теорий одного его арденнского друга, что выпускался в журнале с говорящим названием – «КонспироШок!». Так или иначе, сводились они всё же к тому, что, во-первых, к самому этому дневнику причастен Уэнделл. Эдвин не исключал, что именно по его воле дневник оказался в могиле Лоры. Зачем – уже другой вопрос, ответ на который узнать можно было только от самого Корбла.

Заметки постепенно сменялись письмами, причём хранились записи обоих собеседников, что казалось несколько странным. На одних листах его встречал родной мелкий почерк, местами прерываемый нарисованными ручкой знаками, символами или карикатурными животными – Джереон часто рисовал на тетрадных полях от скуки, и Долоре помнил это ещё со школьных времён.

Другие же оказались сложнее для его восприятия – мириады завитков делали витиеватые записи изящными, но неразборчивыми. Этот почерк не был похож ни на один из тех, что знакомы Эдвину, но также и не походил на почерк Рабана. Оставался лишь Корбл. Впрочем, мысли его подтвердились, стоило дочитать чужое письмо до конца, где почти каллиграфически вывели скромную подпись, обозначившую адресанта.