Письма с того берега

И без того каждый пятый

в городе Энске уже поломан,

каждый четвертый готов подсесть на стакан,

каждый третий непросыхающе пьян

и живёт, не приходя в сознание.

Нарастает мания.

Я боюсь пересечься взглядом с каждым вторым

(мерещатся ревущие варвары, полыхающий Рим),

поэтому изредка прячусь за первым встречным,

не объясняя себя, мимикрируя,

отрекаясь от дара речи.

Тщетно.

Я в каждом из них, и каждый из них — во мне.

Все мы — на дне,

и не важно вовсе, что я читаю на этой неделе.

Каждого из условно живущих почти доели

голодные псы — безумные дни нового века.

Время летит к исходу, из наскреблённого по сусекам

собираются крошки — а жизнь до сих пор не почата.

Выхожу без перчаток в подъездное междумирье,

не держась за перила, спускаюсь в ночь,

ни-чья-не-мать, ни-чья-не-дочь,

уже не женщина,

ещё не тень.

Боги, потерявшиеся в темноте, аукаются,

зовут друг друга глупыми именами:

нерргааал, анууубииссс, калииии…

Ветер, вгрызаясь в слова, смыслы разносит в клочья,

подбрасывает обрывки и хохочет, хохочет,

глядя, как лихорадочно обломком ветки

на застывающей глине я записываю

то, что давно мертво

и заведомо обессмыслено.

ВЫЙТИ

Выйти на пенсию, как из крутого пике,

выдохнув смог из лёгких,

осесть в каком-нибудь городке,

в котором все узкие улочки

непременно встречаются в центре,

обмениваются сплетнями,

туристами, языками

и убегают к горам,

над чьими вершинами

облака занимают очередь

в лазурный ашрам.

Разорив сбережения

вплоть до неразменного цента,

на берегу приручённого моря,

бодающего лбом ладонь,

домик купить с карамельной крышей,

с леденцовыми витражами.

И, сидя на увитой виноградом веранде

в любимой старой пижаме,

пить кофе, жмуриться по-кошачьи,

осознавая, что этот дом — твой, только твой,

и нет в нём ни сынов, ни дщерей,

ни отпрысков их,

ни праотцев, бубнящих каноны,

ни вышедшей из разума тетушки

с глазами ничейной колли.

Нет пустобрюхих кастрюль, закаток, уборок.

Твой эгоцентризм пещерен,

жаден, яр, голоден — напитай его

полднями, солнечным мёдом

текущими с ложки жизни.

Вскоре к дому прибьётся время,

украдкой, по-лисьи

(известно, где кицунэ отрывисто тявкнет,

там и ищи волшебство),

повадится выдёргивать перья-минуты

из оставшихся тощих лет.

Пусть так и будет. На твой век хватит.

На освобождённой половине кровати

будут спать недолистанные романы

и пятидесятилетний плюшевый лев.