Слепая жажда знаний

Потому что не хотел умирать.

— Не может быть! Я бредил.

— Ты бредил после. Тогда ты был в здравом рассудке.

— Не может быть… — все повторяю я. — Ты лжешь!

— У тебя нет причин так не думать. Но спроси себя, зачем я сейчас пытаюсь спасти тебя от смерти. Если бы меня волновало лишь то, во что ты можешь превратиться — я бы просто убил тебя.

Морган замолкает, и я пытаюсь осмыслить сказанное. Почему он ведет себя так, будто ему не все равно? Это не может быть к добру. Это не может быть правдой.

А Морган снова продолжает:

— Многое из того, что произошло на последней неделе, исчезло из твоих воспоминаний.

Если бы ты выбрал завершить превращение, твоя память бы вернулась. Ты выбрал снова стать человеком — и она не вернется к тебе больше никогда. Мне печально это осознавать. Все, что мы пережили вместе, все, что ты узнал… Не удивлюсь, если ты даже не вспомнишь цель своего визита в Уиндвуд.

— Я помню! — возражаю я, пытаясь найти хоть какие-то доводы против остальных слов Моргана. — Мать несчастного Ларри Картера…

Я не могу спорить с тем, что в чем-то Морган прав: на всех моих воспоминаниях словно туман.

Я с усилием вспоминаю белокурого юношу с неподходящей возрасту печальной улыбкой, принятого нашей семьей на воспитание в этом году. Он просил меня разыскать его мать, поскольку сам стал слаб здоровьем.

— Кристина. Повредив рассудок, она попала в клинку Уиндвуда, а после сбежала и исчезла. Ты рассказывал. Не раз.

— Да, верно… потеря памяти.

— Ее нашли мертвой в лесу к востоку от Уиндвуда.

Я рассказывал. Не раз. Тебе придется как-то донести эту новость до ее сына. Кстати, мы приближаемся к тому месту.

Что ж, теперь стало довольно-таки ясно, что доктор Фишер — и есть мать осиротевшего Ларри. Что же она сама чувствует по этому поводу?

Скучает ли по оставленному ребенку? Осталось ли в ней что-то, скорбящее об упущенном шансе смотреть за его ростом и развитием, о счастье материнства, более недоступном ей физически? Есть ли в ее душе, если подобное понятие к ней теперь применимо, место чему-то женскому, любящему, сожалеющему о том, чем она стала?

Вряд ли это когда-нибудь станет известно.

Точно сказать можно одно — сейчас Фишер волнует совершенно другое.

Фишер крадется по снегу, немыслимым образом не создавая ни звука.

Она слушает.

Ее самый ценный подопытный образец пытается сбежать, заручившись помощью ее самого главного помощника, и никто из них не знает, что оба действуют полностью согласно ее плану.