Солнце из черного камня

— А что там произошло?

— Пожар потушили?

— Есть ли жертвы?

Все были встревожены и ждали от него каких-то важных слов, что все в порядке, произошло небольшое недоразумение. Что пожар уже потушен, что опасности нет. У доктора между тем мелко подрагивали пальцы на руках. Он спрятал руки в карманах халата и, стараясь держать себя в руках, громко сказал:

— Товарищи, расходитесь по рабочим местам, вас ждут пациенты. Вы все узнаете в свое время.

Заскочив в кабинет, доктор Сахаров закрыл дверь на ключ и выдохнул.

Из радиоприемника звучал бодрый голос:

Нет выше призванья и чести,

Нет радости в жизни иной,

Как счастье со Сталиным вместе

Быть в партии нашей родной.

«Нет выше призванья и чести…» — повторял знакомые строки за диктором Федор Ксенофонтович, упершись локтями о стол. Затем он обхватил голову руками, закрыв при этом уши. Перед глазами мелькали лица, какие-то незначительные, услышанные мимоходом фразы всплывали в голове, и он никак не мог сосредоточиться.

Бодрый голос пробивался сквозь ладони:

И знать, что в любую годину,

В суровый иль радостный час,

Тебе, как родимому сыну,

Сам Сталин задание даст.

Федор Ксенофонтович встал и выключил радио. Его качнуло в сторону, и руки вцепились в спинку стула.

«Учащенное сердцебиение, повышенное потоотделение, головокружение, — диагностировал себя доктор. — Возможно, паническая атака».

Телефонный звонок как выстрел пронзил мозг и застрял внутри, продолжая захлебываться и рваться наружу.

Доктор еще сильнее обеими руками зажал уши и зажмурил глаза. Он ждал этого звонка, но надеялся, что у него будет время все обдумать или хотя бы успокоиться. Доктор усилием воли разлепил веки и увидел зависшую над телефонным аппаратом собственную бледную руку и пальцы с коротко остриженными ногтями. На лбу выступила испарина, и в глазах потемнело.

«Надо принять успокоительного», — подумал он и резко снял трубку.

— Товарищ Сахаров? Федор Ксенофонтович? — послышался в трубке измененный телефоном голос.

— Да… Это я…

Ответ прозвучал вяло и неубедительно. Сахаров забеспокоился, встрепенулся. На том конце провода могут подумать… Что могут подумать? Да что угодно могут подумать. Ничего хорошего, конечно же, не подумают, когда услышат это вот тихое невнятное «Да-а-а…».

— Мы беспокоим вас по делу о пожаре в госпитале НКВД. Вам нужно подойти к нам сегодня, лучше прямо сейчас, для дачи показаний.