Солнце из черного камня

Федор Ксенофонтович достал из кармана связку запасных ключей, нашел нужный и повернул его в замочной скважине. В кастелянской стояла полутьма. Из небольшого окна почти под самым потолком едва пробивался тусклый свет. Спертый запах ударил в нос. Довольно большое помещение было заставлено деревянными стеллажами, на которых лежало белье, скатерти, больничные пижамы в тюках, коробках, а то и прямо навалом. Все это давно списано, но хранилось до особого распоряжения. Послышался звук, похожий на тихий стон. Доктор решительно направился в дальний угол за стеллажи.

То, что он увидел, заставило застыть в оцепенении.

В небольшом закутке возле стены стояла больничная кровать. На кровати лежал человек, полностью, с головой, прикрытый белой простыней с пятнами крови. Рядом с кроватью на полу — несколько смятых вафельных полотенец, тоже со следами крови. Поверх полотенец — большой нож-финка кованой стали с ложбинкой для кровотока и рукояткой из темного дерева. Чуть поодаль, возле стеллажа — окурки папирос на полу. На тумбочке — несколько открытых бутылок водки, в которых в разных количествах осталось недопитое зелье.

Возле бутылок — железная самодельная зажигалка.

Стоны, похожие на сдавленное мычание, раздавались из-под простыни, и по звукам можно было точно определить, в какой стороне у человека, лежащего на кровати, голова. Сахаров молча подошел к изголовью и осторожно откинул простыню. Из его горла вырвался непроизвольный крик.

—Людмила!

На кровати лежала медсестра Столярова. Золотистые локоны спутаны и забрызганы кровью.

Во рту торчал кляп, сквозь который едва проникали звуки. Она смотрела на доктора одним глазом. Второй заплыл огромным кровоподтеком.

—Сейчас, сейчас. Потерпи, милая, — приговаривал доктор, вытаскивая кляп изо рта Людмилы.

—Быстрее, пожалуйста, освободите меня. Они сейчас вернутся, — первое, что сказала она, как только смогла. Федор Ксенофонтович не спрашивал, кто вернется.

И оттого, что ему было известно, кого боялась Столярова, внутри все напряглось.

Он откинул простыню полностью и увидел обнаженное тело Людмилы в ожогах от тушения папирос, кровавых порезах и синяках.

Ком застрял у него в горле. За свою практику Сахаров насмотрелся немало, но от увиденного его замутило.

Доктор взял с пола финку и принялся резать веревки, которыми руки и ноги пленницы были привязаны к кровати. Федор Ксенофонтович старался не думать о том, какие последствия последуют за этой историей.

Людмила была очень слаба и не могла даже присесть на кровати.