Лемминги

Всё, что я делаю — оно с этим смыслом.

Арт шумно выдохнул облачко дыма. Он не смотрел на Илью; покрасневшие глаза, казалось, искали что-то в тёмном небе. Потом его будто прорвало:

— Когда у тебя внутри что-то есть, понимаешь, содержимое какое-то, ты уже не будешь участвовать во всех этих бегах тараканьих, всех этих драчках за стиль, разборках, кто настоящий, труёвый, а кто позер, понимаешь... Это всё не для меня. Я сам по себе. Никаких стандартов, ни на кого не равняюсь, понимаешь? И на меня тоже никто не равняется — некому, больше таких нет.

— Мне это близко, честно говоря.

Хорошо сиделось вот так, рядом с человеком. Илья вдруг особенно остро ощутил некий словесный голод вдобавок к обычной рези в желудке. Хорошо ночью быть не одному, а возле кого-то, кто знает город. Надо будет спросить у него, реально ли недорого перекусить и не отравиться в районе общежития или промзоны... Арт, впрочем, не давал возможности вставить слово:

— Многие так говорят, мол, близко, но немногие тянут. Так вот, граффити даёт моему содержимому воплощение.

Всё, что приходит из подсознания, спонтанно возникая в голове — потом оказывается на стенах, то есть в повседневности ничего не подозревающих прохожих. Это самое крутое, что может сделать уличный художник, шаришь? Не гоняться за призрачной красотой, за этими надуманными нормами, а взломать систему. Разрезать архитектурную равномерность — поэтому мои куски, крупные работы, они все как разрезы, они сочатся внутренней темнотой.

— Ага, — сказал Илья.

— Вот как. Сочатся.

Поладить не получится, это точно. Досадно, хотя не привыкать. Но если они разругаются прямо сейчас, то не выйдет ничего узнать о символе. Наверное, сейчас следовало припрятать свои эмоции. Улыбаться, кивать и соглашаться.

Всё равно Илья не удержался:

— По-моему, красота не пытается соответствовать нормам, а сама порождает их.

Арт фыркнул:

— Красотой называют то, что доставляет удовольствие, вот и всё. Чтобы увидеть подлинную реальность, вылезти, так сказать, из-под одеяла, нужно отказаться от удовольствия.

Я заставляю людей протрезветь.

— От удовольствия отказаться или от радости?

Арт повернулся к Илье и долго, задумчиво его разглядывал, пуская ноздрями дым. Сейчас он походил на Калиостро из старого фильма: полуприкрыл веки, стянул губы, только выпуклые глаза всё равно нехорошо поблёскивали.

— Давай короче. Ты знаешь что-то о «Мёртвой голове» или нет?

— А? — переспросил Илья. — О чём?

— Знак, который я рисую.