Лемминги

Кем ещё он мог бы оказаться? Леммингом, что ли?

Однако в мире Енле вопрос имел очевидный смысл. Об этом говорили не слова — детали. Уверенность, с которой вопрос был задан. Тягучесть времени, застывшая поза, противоестественно широкая улыбка. Чуткий вдох. Лисичество не ждал ответа — он уже определил для себя по запаху, каким ответ должен быть.

Илье, познавшему этот вывихнутый мир только на шаг, не удавалось уловить, чего от него ждут. Свой собственный вопрос был для него значительно важнее, вопрос, которому наконец-то нашлись и слова, и адресат.

— Почему вы зовёте себя хищниками?

— Потому что мы другой породы, — ответил Енле. — И мы, и ты.

Не только смятение охватило Илью, не только пульсация встревоженного сердца ударила в голову. Всё его восприятие окутал туман, едва заметный, но проникающий под кожу. Как привкус. Как запах. Неприятный, чуждый... Но подобный мурлыканью Енле — сладковатый.

— Тебе ведь тоже всегда было неуютно в этом мире, правда? — говорил разноглазый.

— Допустим, — признался Илья, вспомнив, как и почему он нашёл свою икону. — Но как...

—Ты пахнешь раскрытым зрением. Помимо обычной людской крови в тебе течёт понимание сути вещей. Твоя душа — не человеческая душа. Как бы ты себя ни называл, такие, как ты — люди Бездны, детища её. У нас есть священное право действовать. Людские духовные законы — не наши законы. Но горе тому отпрыску Бездны, кто зароется в грязную землю, отказавшись от своего права! Такой будет хуже червя.

Нечто болезненно нелогичное крылось в этом утверждении, но за страстными, высокими словами разглядеть осечку не удавалось. С каждым словом Енле придвигался ближе, не отводя немигающего ало-кислотного взгляда. Казалось, воздух сгущается, начиная оседать хлопьями.

—Ты нужен нам, Звонкий. Ты наш брат, наш друг.

Друг.

Илья всем сердцем ощутил, что это правда. Как будто они тысячу лет были знакомы, единые в своих стремлениях, влюблённые в одно и то же.

Имя этому было...

— Наш изначальный дом — Бездна, — вдохновенно шептал Енле. — Растленный мир с его иллюзорным слабым добром, провозглашаемым жадными иерархами и притеснителями — не более чем загон для скота. Земля должна встретиться с истинным благом — бездной, ничем. Человеческие понятия о добре приводят к стазису. Рост и развитие всегда подразумевают искажение, поэтому искажение священно.