Лемминги

Он принёс нехорошие вести и видел, что у профессора они ничем не лучше.

— Что ж, — наконец нарушил молчание Титарев и попытался улыбнуться, — давай ты первым расскажешь, как у тебя дела. А там я уж разъясню, для чего тебя позвал сегодня. Люблю, знаешь ли, обладать всей полнотой сведений, прежде чем что-то предпринимать.

— Ох, ну, во-первых... Вот. — Илья протянул бланки за прошедшие два дня. — Обратите внимание, тут полное превращение. Ничего не смог сделать. Очень оно меня беспокоит...

— По причине? — живо спросил профессор.

— Я сразу после этого лемминга встретил очень странную личность, — медленно начал Илья, постукивая по перильцу кресла, — такого надменного, въедливого парня в чёрной кожанке. Он сам ко мне подошёл. Стал что-то рассказывать про превращение мира, про то, что особенные люди собираются, чтобы стать хищниками. Очень уверенно говорил. Знаете, не как сектанты что-то обещают, а... как будто это уже происходит. Профессор... Он сказал, что я тоже особенный. Он знает, что я что-то такое вижу.

Профессор Титарев издал тяжёлый протяжный вздох.

— Так вот, значит, как...

Некоторое время он просто сидел, опустив голову на руки, будто она была ему тяжела. Илья не смел нарушить молчания, но тяжесть навалилась и на него. Он догадывался, о чём сейчас думает его старший друг, и эта догадка заставила его взглянуть на цветастое полотно заметок и фрагментов на стене. На нём профессор пытался соткать историю появления леммингов.

Вообще-то Илья избегал разглядывать схему.

Профессор подбирал отрывки исторических сведений, цитаты из классики или, наоборот, никому не известных литературных произведений. Даже парочка односложных указаний на законы уголовного права примостилась. Но действительно ли что-то связывало реальных, осязаемых леммингов — и все эти оторванные от жизни абстракции? Тем более, что корнями схема уходила в далекий пропахший нафталином XIX век.

Что там вообще отмечено такое? Какие-то "общественные движения". Опять, что ли, политика, опять отрыв от обыкновенных, проживающих буквально за углом людей?

У каждого лемминга своя история побега, своя история мучительного превращения.

Обобщить их в одно ведомое невесть какими идеями стадо — кощунство какое-то. Илье, чтобы согласиться с такими методами, пришлось бы признать леммингов скотом, а не личностями. Как бы он тогда смотрел им в глаза? Однако профессор, стремясь выстроить свою универсальную систему, невольно делал именно это.