Лемминги

Илья сунул руки в карманы, придав себе непринуждённый вид, подошёл, подсел к девушке.

— Что врачи говорят? — спросил он как бы невзначай.

— Может, я умру, — сообщила девушка будничным тоном. — Что-нибудь ещё?

Так. Стоило бы и сообразить заранее, что в больницах несложного не бывает.

Девушка молча роняла табачные крошки на серые джинсы. Илья спросил:

— Что случилось?

Девушка взглянула на него с прищуром и криво усмехнулась.

— Ну вот как тебе сказать. Есть я. А есть такая штука — рак. Самая беда в том, что он не просто убивает, а причиняет боль.

Огромную боль. И вот я тут сижу и предвкушаю, как буду угасать, тупеть от опиатов. Перестану соображать, потом опиаты не будут помогать вообще ни в какой дозировке, потом... Неважно. Вот какой смысл в этом всём? В конце я просто перестану быть. — Она повернулась к ошеломлённому Илье. — Почему бы им не сократить мои страдания? Эвтаназией, в смысле. Но не-ет, неэтично, незаконно...

— Эвтаназия? — переспросил Илья озадачено. — Не знаю такого слова.

— Естественно, не знаешь, — язвительно ответила она. — Откуда тебе знать. Да здесь никто ничего не знает! — вдруг сорвалась она на крик. — Ничего не знают, ничего не могут, а мне мучиться!

Илью кольнуло стыдом. Или то был страх? Он украдкой взглянул на тёмные лапки. Хуже им не становилось. Хорошо, можно попытаться продолжить.

— Это когда тебя усыпляют, — пояснила наконец девушка. — Точнее, умертвяют. Чтоб не страдал. — Она смяла в кулаке растерзанную сигарету. — Ещё и твари эти каркают, блин.

Илья поднял голову. Небо стало совсем низким и тяжёлым, как упавший бархат. Крики мечущихся под ним вороньих стай отдавали торжественностью. Но девушка, видимо, ощущала это как-то совсем иначе.

Погоди-ка, что?

— В каком смысле, умертвяют? — переспросил он.

— В прямом. Вводят отравляющее вещество. Как больной собаке, — тут девушка усмехнулась. — Собаке, значит, этично, а мне — нет.

— Но человек же не собака и не лем... вообще не зверь, он особое творение! — возмутился Илья, позабыв про деликатность.

Глаза девушки сощурились ещё сильнее. Она повернулась к нему, лицо её было полно отвращения, и тут в их разговор вклинился третий голос. Старуха на соседней скамейке, не меняя позы и продолжая глядеть перед собой, заговорила.

— Холёная стала молодёжь... Жить не умеют, помирать своей смертью не хотят. Привыкли тут на всём готовом, даже вода и та из крана сама текёт... Мы со стариком-то моим сколько уж на веку потрудились, повидали.