Лемминги

Не умею я, Илья, жить в тишине. Вечно мне надо, чтоб вокруг кипела жизнь, чтоб люди... Молодые, старые, не так важно, мне главное — чтобы блеск в глазах, понимание чтобы было. Привык и по-иному не умею. Итак! — профессор хлопнул ладонями по коленям. — Позволь начать с моих новостей.

Он потянулся к столу, крякнул, но вытянул-таки нужный листок из груды прочих.

— Одобрили мне выступать на конференции. Наша теория выйдет в люди наконец.

— О-о...

— Да, созрела! Но подготовки просто масса: плакаты, раздаточный материал.

Я привлёк пару студентов в рамках курсовых работ, но сам понимаешь, что такое студенты. Конференция, надо сказать, предстоит жаркая. Илья, ты просто не представляешь, что сейчас происходит относительно того случая с самоубийствами. Он нашумел, очень нашумел. Уже боюсь, как бы из самой этой шумихи не вышло беды... Ладно, не будем о грустном, — добавил он, неожиданно поднимаясь.

Титарев выдвинул верхний ящик комода. Оттуда блеснула внушительная упаковка вытяжного печенья.

— Пресновато, зато сытное. Студенты принесли на консультацию, да так и оставили... А! Кипит, кипит! — он прищёлкнул пальцами и проворно выбежал из комнаты.

Илья подивился тому, как профессор позаботился вскипятить чайник к самому его приходу, в который раз. Странно было думать о времени в тихой, светлой комнате. Казалось, и беседа, и чаепитие могут здесь продолжаться вечно. Однако мир вне старинного дома не стоял на месте, и тикали карманные часы сотен белых кроликов...э-э... леммингов.

Вспомнив об этом, Илья крутнул гвоздик на своих, наручных: он никак не мог приучиться заводить их в одно и то же время.

Профессор вернулся с двумя кружками, окутанными паром. Сначала они просто вынимали печенье из выдвинутого ящика, а кружки ставили на комод, на тканевую салфетку. Но скоро Илья не выдержал.

— Знаете, мне вот кажется — после всей этой контркультуры — что любой человек живёт в своём индивидуальном мире, — сообщил он, едва дожевал третью печенюшку. — У каждого там чуточку другие законы, отчати похожие благодаря культуре и образованию.

.. Но не благодаря подлинности этих законов, понимаете? Тот самообман, о котором мы в прошлый раз говорили, ведь если в него поверит достаточно народу — он станет как бы реальностью, мне кажется. Реальность, — он поводил пальцем по салфетке, — как будто прогибается под этими шариками личных миров, а может, и вовсе местами рвётся.

— Другие законы? Громко, громко сказано, на мой взгляд.