Лемминги

Профессор щёлкнул ногтем по пуговице жилетки, принялся развивать мысль:

— Есть ведь неодушевлённая реальность, животные, всё это не обладает собственной верой и не подлежит убеждению. Если материальная окружающая среда не меняется, то едва ли можно говорить о полноценном индивидуальном мире.

Илья с готовностью пошёл на попятную:

— Тогда, может быть, у лемминга просто слепота к некоторым вещам, из-за чего он с ними никогда не соприкоснётся душой, а даже если заденет — они для него не начнут существовать. Какой-то ключевой фрагмент жизни у них выпадает, у всех один и тот же, поэтому они получаются одной породы.

Вопреки ожиданиям Ильи, профессор не попытался больше ни оспорить, ни поправить его предположение. Вместо этого он задумчиво проговорил:

— Умвельт, значит.

— Что-что? Не помню такого термина, простите. — Илье стало неловко, словечко наверняка встречалось среди профессорских материалов, которыми он пренебрёг. Но Титарев ответил:

— Ты не можешь его знать. Это немцы, редкое ответвление философии.

Умвельтом они назвали субъективный мир животного. Видишь ли, млекопитающие, насекомые, рептилии — у всех органы чувств воспринимают некий отдельный срез мира, доступный их виду, но недоступный прочим. В чём-то их реальность более полна, в остальном урезана, как бы не существует. Скажем, хищное насекомое стрекоза видит только мелькающие пятна, не ведает ни оттенков, ни утончённых форм, зато какой обзор! Понимаешь, к чему я клоню?

После минутного раздумья Илья ответил:

— Вот-вот. Для леммингов тоже многое в реальности будто не существует.

Зато в своём направлении они способны разглядеть мельчайшие детали.

— Итак, ты утверждаешь, что лемминг обладает иным умвельтом, чем человек, — задумчиво произнёс профессор, допивая чай.

— Вроде того. Мне это представляется как бы пространством неким, где всё наоборот, где мелочи раздуты, а важное забыто. Больное, безумное считается проявлением свободы, а волевого человека назовут зажатым рабом. — Илья сам не заметил, как стал говорить громче.

— Мне представляется замкнутый на самом себе мирок, жители которого хвалят его безграничность. Там верные дороги названы порочными, из-за чего заросли бурьяном, зато уж путь к смерти самый достойный, уж он-то розами усыпан! Ох, чего это я разошёлся? — оборвал он себя. — Лемминги-то, наверное, не виноваты, даже если навязывают такой мир остальным. Они, получается, вообще тут ни при чём.

— Почему?

В голосе профессора слышалось несвойственное напряжение.