Я — зеркало

Островский даже не поднял глаз. А вот Толик, наоборот, кажется, начал проявлять активность. Храпел уже не так интенсивно, зато сменил бок, свешивая сжатую в кулак руку, что отчего-то Андрея развеселила.

— Нас около полутора десятка человек так едет по разным поездам, — начал он, откладывая телефон. — Кто по одному, кто по двое. По одному перебить легче, но вместе нам никак нельзя — сразу вычислят. Обходимся малой кровью, так сказать.

— Андрей, — предубеждающе прозвучало с верхней полки, заставив рассказчика улыбнуться ещё шире.

— Состав, конечно, редеет, но свежак поступает регулярно, — тут он посмотрел на меня, как бы намекая на то, что я этот самый «свежак» и есть.

— Слушай, не пугай девушку. Кариму теперь не до нас, — вся весёлость Островского тут же пропала, словно его окатили холодной водой. И без того тонкие губы поджались, становясь ещё тоньше. У меня создалось ощущение, что временная незаинтересованность в них того самого Карима его совсем не радует, тем интереснее была причина подобной перемены.

Как будто, пока я собирала вещи, что-то произошло. И это что-то посеяло раздор между итак не особо ладившими мужчинами.

— Мила, — чуть погодя, Андрей обратился ко мне по имени. Обратился и замолчал, видимо, сам себе удивляясь. — А у тебя остались родственники? — наконец, поинтересовался он.

Я отрицательно покачала головой. Безусловно, где-то они были, но вряд ли теперь кому-нибудь удалось бы их найти. Да и незачем. Такая «чудесная» на всю семью я оказалась одна. Однако в следующую минуту я поняла, что цель вопроса была далека от поиска мне подобных.

— Друзья, любимые? — И снова мой ответ был отрицательным.

— Это хорошо, — заключил Андрей. — Без привязанностей мы сильнее.

— Я бы поспорил, — я всё так же не видела лица Толика, но голос его показался мне каким-то напряжённым.

— Сперва брови отрасти. — В Островского полетела шапка. Та самая, с которой мужчина так не желал расставаться всё это время. На меня посмотрело помятое, уставшее лицо с короткими волосинками в бровях, смотрящими в разные стороны.

И только сейчас я поняла, что смущало меня всё это время — ресницы Толика были тоже опалены, но если бы не замечание Андрея, так бы и не обратила на это внимание.

— Как думаешь, он…

— Твой брат — не Карим, — ответил на недосказанный вопрос Островский. — Но не менее живучая скотина.

Толик ничего не ответил, снова отворачиваясь. И мне почему-то захотелось последовать его примеру. Больше всего в смерти я боялась боли.