Море Имён

Иней хихикал и всхлипывал, как чокнутый, а папа накрепко прижал его к себе и нёс до подъезда на руках, будто маленького. «Ну, рассказывай, как твои дела», — сказал он, спустив Инея с рук на скамейку, и уселся рядом, и долго-долго слушал. Даже когда Иней играл с Лёнькой в другие миры, он не трещал так, как сейчас. Он рассказал папе про всё — и про Лёньку, и про его собаку, и про маму с Аликом, и про Шишова, и о том, как хотел, чтобы Алик забрал его к себе жить.

— Не переживай, — папа легонько сжал его плечо. — Мы теперь вместе с этим разберёмся.

— Клянёшься? — выдохнул Иней.

— Клянусь, Инька, — серьёзно сказал Ясень. — Ты прости меня, если можешь.

У Инея дыхание перехватило.

— Да ну тебя... ну тебя, папка! — он чуть не расплакался.

— Тьфу ты, горе луковое! Разнюнился. Не реви, прорвёмся, — сказал папа озадаченно, и Иней засмеялся сквозь слёзы. Точно так же говаривал Алик. Теперь понятно стало: так всегда говорил папа, а Алик только перенял слова.

— Я не реву, — прошептал Иней.

— Молодец, мужик, — одобрил Ясень. Он улыбался: зубы у него были белые как сахар. — Вырастешь, в горы с тобой пойдём. Парня в горы тяни-гони, не бросай одного его... а?

— Ага...

— А знаешь, как тебя по-монгольски зовут? — спросил папа.

— Неа, — Иней шмыгнул носом.

— Цан. Цан-тайджи, Иней-царевич. А маму — Цэнгэл. А меня — Гэрэл.

— А Алика?

— Улаан. Я всегда знал, что у меня два сына будет, — раздумчиво проговорил папа.

И Ясень начал что-то обстоятельно рассказывать, смешно тараща раскосые глаза и размахивая руками. Иней смотрел на него с обожанием. Папа! Живой, настоящий папа, его собственный, только его!..

— А Алик как? — спросил папа, оборвав вдруг рассказ. — Взрослый совсем теперь. Мелкий-то такой был штрих тощий.

— Он и сейчас тощий, — разулыбался Иней. — Он меня Толстым обзывает! Вот скажи, пап, я толстый?

— Ты?! — папа уставился на него, задрав брови. — Н-ну... вы даёте, парни. Мало каши кушаете. Надо это пресекать, надо вас на свежий воздух вытащить, от него знаешь какой аппетит нагуливается!

Иней захихикал.

— Ну всё, — сказал папа, длинно, счастливо выдохнув; лицо у него сделалось хитрое, как у лиса, — теперь мы с вами заживём по-новому. Или по-старому.