Дозорный навсегда (Край поля за десять секунд до дождя)

Сияющая равнина казалась сиюминутным воплощением Света, к которому склонился Леонид в процессе инициации, а чистота ее белоснежной гладкости была сравнима с чистотой нового бумажного листа, положенного перед собою на стол. Как поэт замирает перед листом, покусывая кончик пера и мечтая о прекрасных образах, так и Лёнька замер в трепетном ожидании своего чудесного будущего в новой ипостаси. Что-то он придумает? Что-то впишет в этот сияющий Свет своим существованием?

Лёнька усмехнулся воспоминаниям (и сразу покосился на попутчика, не заметил ли тот усмешки, не отнес ли на свой счет?).

Вот они, годы; пролетели — не воротишь! Удалось ли за это время осуществить такие приятные для раздумий планы? Получилось ли внести свою скромную лепту в дело противостояния Света и Тьмы? Сказалась ли его инаковость на благе отечества?

— О чем задумались, голубчик? — с язвительной ухмылкой бросил Гиацинтов и поправил кипенно-белые манжетки, едва выглядывающие из-под рукавов добротного сюртука из английской шерсти.

— Уж не о судьбах ли отчизны?

Лёнька вздрогнул: что же — попутчик мысли его тайком читает? С них, с Тёмных, станется! Он наскоро проверил свою защиту — не тронута. Значит, Гиацинтов угадал сам. А может, всё слишком явственно на лице Епанчина читалось.

— Неужто верно догадался? — развеселился Тёмный, а затем и укорил: — Как же вы эдак? В привычные места едете, к родным, можно сказать, пенатам возвращаетесь, а сами всё о революции грезите!

Вообще-то сам себе Леонид Епанчин представлялся ныне не активным членом кружка с революционными взглядами, с внутренней потребностью к борьбе и желанием непременно, одним махом изменить мир к лучшему.

Революция грядет — это ощутимо даже для тех, кто еще вчера был слеп и глух. Но Лёнька не возглавит ее и даже, вероятнее всего, не окажется в самой гуще событий.

Всё чаще на улицах в эту пору ему попадались такие же, как и сам он в недавнем прошлом, молодые разночинцы и “вечные студенты” — в ношеных пальто и затертых кителях, с осторожными взглядами исподлобья и нервическими движениями.

“Потерпи, дружище! — телеграфировал в таких случаях Лёнька мысленно. — Уже скоро, совсем скоро! Ты только потерпи…”

— Что ж, так и станете молчать всю дорогу, любезный мой попутчик? — вздернул тонкие брови Гиацинтов. — Ну-с, воля ваша, а я бы не рекомендовал.