Дозорный навсегда (Край поля за десять секунд до дождя)

Будемте разбираться?

Он широко махнул в сторону стульев; сам, впрочем, боком уселся на застеленную покрывалом кровать. Под потолком и на фоне окна замерцала едва заметная радужная паутинка — «полог тишины». Лёнька сконфузился и покраснел — он-то кричал про тайные поручения, совсем позабыв, что его могут услышать и даже наверно, наверно слышали в доме!

— Нуте-с, любезный мой временный соратник, сказывайте, какою такой непристойностию напугало вас предписание. — Гиацинтов вновь сделался язвителен и насмешлив, а слово «непристойность» выделил голосом так, что сомнений не осталось: знает.

— Что, по-вашему, может значить «удостовериться»? — набычившись и решив не отступаться, с вызовом спросил Лёнька.

— Да то и значит: освидетельствовать, проверить, убедиться.

— Да как же?! Как же я освидетельствовать смогу молодую барышню?! Мыслимо ли, Аркадий Прохорович?! Да еще и другое — я ведь не доктор… — Он совсем потерялся.

— Ну, хотите, я возьму сие поручение на себя? — разглядывая холеные ногти на левой руке и украдкой улыбаясь, предложил Гиацинтов.

«Потешается!» — догадался Лёнька и теперь уж разозлился.

— Стало быть, вам такого не поручили? — прищурившись, сквозь зубы спросил он. — Не вызвали вы доверия, господин Тёмный?

— Так ваше-с руководство настояло-с! — комично развел руками Гиацинтов. — Дескать, Тёмный обязательно опорочит, одним своим взглядом опорочит! — Он рассмеялся. — А что ж? Очень даже возможно! Барышня, по всему, должна быть аппетитна юною свежестию…

— Оставьте, это пошло! — сухо проговорил Леонид.

Собраться! Начальство никогда бы не поручило ему невыполнимого. Тёмный приставлен, чтобы лишь наблюдать, да еще потом, в случае чего, подстраховать в пути. Он тоже совсем не женский врач, а значит — освидетельствование должно производиться как-то иначе. — Как это делается… технически? Знаете?

— Знаю. Да вас не просветили разве? — Гиацинтов с театральной досадой покачал головой. — Ах, охламоны! И такие Иные решают наши с вами судьбы! По счастию, больше ваши судьбы, чем наши.

— Молчите! — нетерпеливо отмахнулся Лёнька. — Про другое ведь спросил!

Гиацинтов, как давеча в поезде, удивленно вздернул брови.

— Опять грубите, молодой человек! — строго сказал он. — Нехорошо-с! Ну да Бог с вами. — И добавил тихонько, будто бы в сторону, кому-то третьему: — Эдак теперь не скажу, так ведь и уедем ни с чем. — И снова к Епанчину: — Лорнет вам выдали, мой любезный и неразумный коллега?

— Лорнет?

— Лорнет, монокль, пенсне.