Мизинец

— Нет, так нельзя. Я же был так близок. Я был так близок…

Они оба пересекли гостиную четы Шацов, в которой теперь царила тишина и смерть. На короткий миг проводник остановился, подойдя к сияющему желтизной прямоугольнику, а затем шагнул в него. Гриша, не в силах пошевелиться, беспомощно поплыл за ним следом.

Ослепленный ярким светом, он пришел в себя не сразу. Когда пляска разноцветных точек в глазах прекратилась, Гриша увидел, что по ту сторону не было никакого коридора. Ни кухни, ни даже стен. Дом в частном секторе исчез, как и придомовой участок с гаражом и небольшим огородом.

Никаких соседских заборов, да и самих соседей. По ту сторону сияния было лишь пронзительно голубое небо и раскинувшаяся от горизонта до горизонта зеленая равнина. Трава на ней доходила шедшему впереди проводнику почти до колен. Сам же Гриша парил над ней, едва касаясь ногами. С такой высоты ему было прекрасно видно, как под легкими дуновениями свежего ветерка волновалось зеленое море и колыхался серый капюшон проводника.

— Где мы? — спросил Гриша.

— Мы в долгом странствии. Наш путь лежит к границе мира тела. Идем к реке, к великой древней силе, что должен будешь ты преодолеть. Кто чист душой, получит мою милость, пройдет по гладкому мосту на берег тот. Кто грязен и пороками пронизан, тот вплавь отправиться сражаться со стихией и чудищами, что живут в пучине. Он право свое должен подтвердить, что ждут его на стороне другой. И будь уверен, ты, бессовестный убийца, что для тебя я выберу то место, что поглубже.

— Ну конечно… — Гриша еще раз попытался вырваться, но невидимые путы, сковавшие его тело, не поддались.

— Значит договориться никак?

— Я вижу твою душу. Ты забыл? Все договоры могут привести лишь к одному, вернувшись в свое тело, ты снова станешь убивать и есть. А что за прок с такого договора? Вы, люди, часто врете как другим, так и себе. Я это понимаю, осуждать здесь нечего. В вас страх сидит, заложенный природой. Не страх чего-то, а вообще. Инстинкт хранить себя, оберегать от смерти. Вы так развились, в этом ваша сила, и в то же время слабость.

Вы сделаете все, чтобы прожить хотя бы кроху больше, от того века, что уготован вам судьбой. И лишь немногие идут на смерть с открытыми глазами. Те, кто приемлют честь принять ее в пылу сражения. Иль те, кто жизнь свою готовы положить за то, чтобы за них продолжил жить кто-то другой. Но честь с тобой, Григорий, незнакома. Впрочем, как и совесть. И уговоры те, что ты мне уготовил, никак не смогут маршрут наш изменить.