Кодекс Арафской дуэли

И вообще, по письмам я представлял вас несколько иначе.

– Как именно?

– А таким, знаете, заморышем, который при свете свечки где-нибудь в хлеву, среди поросят и овец, изучает математику, а потом на грязной доске пишет мне письмо. Незачищенным гусиным пером на ворованной бумаге… 

–…с чернильницей из засохшего хлебного мякиша, которую при первом же приближении хозяина глотает вместе с чернилами. Потому что они тоже ворованные. Так?

– Хм, – только и нашелся что сказать Архилл.

– Не смущайтесь, профессор, – спокойно сказал наглец.

– примерно так оно и было. Хлев, во всяком случае, имел место, мы в нем жили. Правда, он был заброшенным – ни свиней, ни гусей, ни прочей живности. Кроме нас с сестрой. Да, папаша мой за свинью мог сойти в любой вечер, только он редко там появлялся, все больше по трактирам да кабакам… И бумага была ворованная.

– А чернильница – это из легенды о Замийле? – уточнил Архилл. Ему почему-то стало стыдно.

Наглец кивнул прелестной головкой. 

– Да, ходит легенда, что свою теорему свою он решал сидя в Кхамбалийской тюрьме, где сидел за противоправную деятельность.

Архилл поморщился. Он прекрасно знал, что это именно красивая легенда. Особенно про убеждения. За воровство он там сидел.

Монтейн вздохнул и получилось это весьма гламурно. Наглец не собирался выходить из образа.  

– Поймите, я ведь снисхождения не прошу: ах, я маленький еще, помогите мне, младенчику… Я уже взрослый и вполне могу отвечать за свои поступки. Мне ни от кого не нужно одолжений.

 И если я согласился, чтобы Кали выплачивал мне стипендию, это вовсе не потому, что я принимаю от него милостыню. Заметьте, стипендию эту мы выдумали не только для меня. 

– Меня эта стипендия поразила до глубины души, – признал Архилл. – Я раньше относился к Кали как к чему-то чисто декоративному. Нет, он милый человек, и, я уверен, добросердечный, но слабовольный и легкомысленный. 

– Кали? Ну-ну… – ухмыльнулся Монтейн. – Тогда он наверняка поразит вас еще какими-нибудь сюрпризами.

 

Ближе познакомившись с графом Менкалинаном, Монтейн сделал несколько открытий, часть из которых ему не понравилась. Кали действительно был человеком милым и добросердечным. Но не слабаком и не дураком. Слово «археология» он прекрасно знал. Как и множество других слов на шести разных языках. И прекрасно умел устанавливать расстояние между собой и другими людьми. И манипулировать им. И, между прочим, пил куда меньше, чем полагали окружающие.