На краю

«Значит, я все же не прыгнула, это мне всё привиделось», — с облегчением догадалась девушка.

Опять запах кошек и мусора – такой родной, словно любимый парфюм, после зловония адской бездны. 

В голове вновь было пусто. Только перед внутренним взором все стоял взгляд той женщины. Мудрый - как сама жизнь, глубокий - словно вечность.

Надя докандыляла до оставленных у стены планшетов, в изнеможении плюхнулась на ступени и обхватила голову руками.

Макс уселся рядом. Обнял за плечи. Он, кажется, тоже плакал, но слезы уже высохли, только глаза блестели озабоченно и тревожно.

Он целовал её в макушку, в мокрые холодные щеки, в дрожащие от обиды губы. Гладил, убирая с лица растрепавшиеся волосы, убаюкивал, шептал на ухо извинения.

Он много, отчаянно говорил, убеждая его простить. Говорил жарко, и искренне, как полностью раскаявшийся в плохом поступке человек.  

Она верила ему. Не могла не верить. Но сердце пока не принимало, не могло отпустить весь тот ужас и страх, возможной, чудовищной ошибки.

— Пошли, — Макс виновато подхватил ее планшеты, — Тебе надо согреться и попить чего-нибудь горячего. Чая, например. Я провожу тебя до самого дома, ладно?

Он с надеждой заглянул ей в глаза, стараясь увидеть в них одобрение.

Надя коротко кивнула, так и не сказав ни слова, вяло побрела следом. Ноги слушались неохотно, и она казалась себе деревянным, пустым мячиком, неловко подпрыгивающим на ступенях.

Лифт. Тот самый, что не хотел опускаться. 

Коричневая дверь с заткнувшимся за ней пьяницей.

 

Холодный свежий ветер из распахнутой в ночь двери.

Череда подъездов, и всё те же, две, тесно прижавшиеся друг к другу кошки, аппетитно уплетающие из миски оставленную кем-то еду.  

Вариант 2.

Вот и всё…

Мучительные секунды неизвестности, казалось, не кончатся никогда. Она приготовилась к удару о землю. Сейчас, все ее кости, и внутренние органы превратятся в отбивную. В страшный фарш, бывший когда-то живым, ладным существом. 

Странно и страшно.

Оказывается, за всё время, что падала вниз, она смирилась. Хотя, как можно смириться со смертью, когда тебе только восемнадцать. Но ничего уже не изменить. Роковой шаг сделан, и ничего больше нет.

Надя зажмурилась. 

Но удара все не было, и не было — только мягкий толчок в грудь — «может сердце разорвалось?». 

Она, словно больной, мучимый изматывающим недугом и готовый избавиться от него, даже путем еще более болезненным, но быстрым, ждала конца.