Бумажный тигр (I. - "Материя")

Филе красной рыбы на пару. Зловещие названия, и за каждым – еще более ужасные трансформации, плата за то удовольствие, которое кроется в рыбе, удовольствие стократ более мощное, чем самый чистый морфий или лучший китайский опиум.

Лэйд сделал короткую затяжку и откинулся на спинку кресла. Из гула ветра за окном постепенно возник шелест – шелест огромной невидимой волны, который окатил избитую и истерзанную душу, увлекая ее в теплые мягкие глубины океана. Туда, где не было ни безумного чудовища по имени Левиафан, ни зловещих девятерых его слуг.

Где не существовало крохотных кровожадных убийц и воинственных дикарей, сумасшедших автоматонов и безумных поездов, несущихся где-то сейчас под толщей земли и скрежещущих от переполняющей их ненависти ко всему живому…

Двадцать лет… Сознание Лэйда скользило в теплых течениях, изгибаясь и ощущая величайшую свободу, ощущение которой даровано одним только детям моря. Великий Боже, я ведь даже не задумывался об этом, когда сказал Саливану. И верно – двадцать. Двадцать лет в самой страшной тюрьме из всех существующих, стократ более страшной, чем лондонский Брайдуэлл или даже королевский Тауэр.

Непрерывно испытывающей тебя на прочность и терпеливо ждущей, где же, где же мистер Лэйд Лайвстоун даст наконец слабину, чтобы можно было сожрать его вместе с костями…

Из прихожей раздался скрип входной двери, невольно пробудивший Лэйда от той неги, которую даровала ему рыбья чешуя. Должно быть, он забыл накинуть запор, а ночной ветер Нового Бангора бесцеремонно вторгся в его лавку.

- Дигги! – крикнул он, - Запри дверь!

Момент был упущен, зыбкое ощущение спокойного счастья оказалось непоправимо нарушено. Невидимый океан, шелест которого он все еще слышал, сдался, отпуская свою добровольную жертву из мягких глубин, вверх, к безжалостному солнцу. Лэйд сделал еще несколько затяжек, но уже без особенного удовольствия.

Двадцать лет, подумал он устало, ну надо же. Я был уверен, что не выдержу и года. Что сойду с ума, что застрелюсь, что сгину в очередной из ловушек, сотнями которых Левиафан усеивал мой путь.

Что превращусь в огромную рыбу, что погибну, сунувшись в логово угольщиков, что закончу дни в сырых подземельях Канцелярии… Но не сошел, не погиб и не сгинул. Раз за разом из какого-то нечеловеческого упрямства выныривал, и вновь пер, часто вслепую, часто безоглядно, снова куда-то пер, старый упрямый Чабб, тертый лавочник из Хукахука…

То, что когда-то казалось мне битвой за жизнь и разум, давно стало обыденностью.