Разлом/Освобождение

Он был совершенно один, разумный и двуногий, и ничего ему не угрожало.

Виктор уснул. Вначале он спал тревожно и беспокойно. Вздрагивал, едва только заслышав тихий шорох или далёкий собачий лай, летевший над пустынными и дикими улицами. Но шелест листвы и трав, так явственно звучавший и при тихом порыве ветра, быстро его успокаивал. Совсем скоро он провалился в глубокий сон без сновидений. Впервые, за последние три дня, он, в самом деле, уснул.

Проснулся он уже в сумерках. Отдохнувший, бодрый, но всё ещё чувствующий страх перед случившимся в собственном доме.

Те воспоминания, как бы немыслимо теперь виделись, оставались непреклонной действительностью. Сложно спорить с печальными воспоминаниями, когда у тебя на руке ещё свежи ожоги от утюга, а на пальцах видны "прижигания" сделанные сигаретой.

Он так ничего и не подписал. Возможно, пойми, когда его начали пытать, что всего несколько подписей спасли бы его от мучений, то он с радостью сделал бы требуемое. Но он был напуган. Растерян. И как же было больно! Там уж всякий разум потерял значение.

И что по-настоящему печально, — Виктор не подписал бумаг, но и домой ему возвращаться не стоило. Это было очевидно. И мало того, что эти "блюстители порядка" могли вернуться назад, так ещё и возвращаться оказалось попросту не куда. Толстяк-монстр и тощий высокий уродец, в какой-то момент не выдержали и устроили такой погром, что от жилья остались одни только стены, — вышибли окна и знатно попортили полы, местами даже выломали доски. Да и угрозы, с которыми они покинули его жильё, не внушали доверия своему собственному дому.

.. ведь какая это крепость, когда тебя в своих же стенах терзают и мучают! И что ещё обиднее, никому ведь до этого не было дела. Никто, совсем никто не помог, — ни соседи, ни уж тем более случайные прохожие.

Но самым скверным во всей этой ситуации было даже не то, что Виктора своеобразно выжили из своего собственного дома. Да, весьма и весьма печально, что ему оказалось не куда возвращаться и пришлось бродяжничать.

Но с этим ещё худо-бедно, жить можно. А вот раны, которые у него появились после одного живого сна, которые и так не желали зарастать, теперь, — за какие-то три дня! — совсем скверно выглядели и ужасно загноились. Их было необходимо обработать, Виктор это понимал, но ничего... совершенно ничего не мог поделать.

Он и так не благоухал полевыми цветами. Пот, зловонье подвала и грязной одежды, аромат прелой и старой ткани — всё это меркло на фоне гнилостного запаха.