Разлом/Освобождение

Захватить весь мир, — теперь это не звучало бредом или чем-то сверх сложным, но... это виделось слишком скучным занятием.

И мужчина раз за разом повторял отречение от странных книг. А после срывался. Отрекался. Срывался... отрекался и... не мог устоять перед соблазном новых, тайных знаний.

За время почти в полтора года с его телом приключились некоторые перемены. Цвет кожи начал меняться на непроницаемо чёрный, словно сотканный из самой густой тьмы. Благо, не на всём теле разом. Но правую руку приходилось прятать под тканью.

Вместе с переменами в теле менялась и сила его слов. Однажды, случайно, когда обвалился один из переходов, он одним лишь словом заставил камни вернуться на свои места. И, что примечательно, они слились меж собой в монолит. Эта часть прохода стала самой крепкой во всём замке.

Тогда-то и стали очевидны первые перемены в безуспешных приступах странных книг. Вначале лишь только на мгновения он заглядывал за плотную завесу слоёв миров. Но, вскоре, когда и спина покрылась чернотой, а на руке возникли причудливые, ещё не ясные наросты, время пребывания в другом слое мира увеличилось до десяти секунд.

Мужчина уже знал, что в другом мире он всегда оказывается на холме. Под ногами он видел совершенно мёртвую землю. Вокруг не было ни единой травинки. Ни единого кустика или захудалого деревца. И всегда была ночь с полной луной. Ни единого облака. А воздух — тяжёлый, опаляющий нутро. С тех пор, как ему приоткрылось это примерно десятисекундное перемещение, мужчина отрешился от всего мира.

И только горбач, запуганный всеми, боящийся любого движения господина, связывал его и мир, — приносил еду и воду, записки от взволнованной матушки, а также относил успокаивающие ответы от аристократа.

На правой руке явственно обозначились шипы. Ногти стали обращаться в когти. И кожа преобразовывалась в крепкую чешую.

Однажды, интереса ради, аристократ попытался ножом содрать чешуйку, но даже самая маленькая не поддавалась. Желая проверить свои силы, он, однажды, спустившись в глубины замка, проломил самую крепкую, его же словом восстановленную стену.

Такое не то, что человеку не под силу, одним ударом не одно стенобитное орудие не могло сделать подобного.

Аристократу ещё раз пришлось щёлкнуть пальцами, — сердце его второй тени, горбача, просто остановилось от увиденного.

— Не помню, чтобы разрешал тебе умирать.

После этого мужчина продолжал пытаться читать книгу, но максимум, предел, которого он смог достичь, — семнадцать секунд.