Отдел 15-К

– А-а-а-а-а! – полыхающая фигура Малетто спрыгнула с крыльца, крутанулась на месте, после кукольник побежал по путям, рассыпая вокруг себя огненно-яркие искры. Сразу после этого крыша дома провалилась внутрь, столб огня поднялся к небу, что-то ярко вспыхнуло, и все пропало – и итальянец, и его куклы, и полыхающий дом. Остались только ночь, снег, кровь на нем и завывания ветра.

– Вот же хрень какая у нас здесь водится. – Карась достал из кармана платок и начал затягивать им кровоточащую руку. – Все завтра Лешему расскажу.

– И зря, он тебе все равно не поверит, – заметил Герман, поднимаясь со снега. На его щеке были явно видны следы укусов. – Такое своими глазами видеть надо. Да ты и сам завтра засомневаешься – было это или нет. Ржавый, ты здесь? Цел?

– Цел. – Мальчишка вылез из-за рельсов, где, видно, спрятался, когда началась катавасия. – А Марюта тоже сгорела?

– Э-э-э, парень, это была уже не Марюта, – грустно ответил ему Герман. – Марюта исчезла, когда в двери этого дома вошла.

– А где дед? – повертел головой Карась.

– Эй, старый! Ты где есть?

– Да не ищи его. – Герман подошел к Кольке и протянул ему руку. – Он тоже ушел.

– Куда? – Карась завертел головой.

– Кто знает? – Герман потер щеку. – Мне Вика и про него рассказала, только я и предположить не мог, что мы и с ним, на наше счастье, столкнемся.

– А кто это был-то? – прохрипел Колька, держась за саднящую до сих пор шею.

– Калика перехожий. – Герман шумно выдохнул, подцепил с земли пригоршню снега и вытер им лицо. – Вот в такую же ночь, только пять веков назад, он постучался в монастырь, который стоял как раз в этих местах, попросил приюта.

А монахи его не пустили, за что он их и проклял. И как только это проклятие прозвучало, земля разверзлась, и монастырь ушел под землю, на веки вечные.

– То-то мне показалось, что колокола бамкали, – отметил Карась. – А я подумал, что в ушах звенит.

– Так монастырь, по легенде, и ныне там. – Оперативник показал пальцем на землю. – А старик на земле задержался – проклятие-то нешуточное было.

Ходит он теперь и пытается прощение вымолить за те слова, что некогда произнес, да вот все никак. Монастырь там – а он здесь.

– Слушай, а нам он чего помог? – спросил у Германа Карась. – С какой радости?

– Кто знает? – Герман грустно усмехнулся. – Может, потому что русский, может, потому что дети, а может, потому что через добрые дела прощение получить можно. Да и пять веков – это не шутка. Тут либо человек верой и духом укрепится, либо злом пропитается.