Дом у перекрёстка

Вибрация его тяжёлой поступи освобождала территорию кухни от партизанящих кукарач ещё до того, как он появлялся в дверях.

С тех пор, как Жора сменил жизнь земную на бытие потустороннее, вести он себя стал тише, конспиративнее, хотя от старых привычек не отказался. Подпольный комендант, коим Жора отныне себя именовал, следил за экономией коммунальных ресурсов — то свет в местах общего пользования вырубит, то вентиль на воду прикрутит, то свежую почту в коробку с макулатурой снесёт, а то и на «чёрный день» деньги прятать начнёт со словами: «Вы мне ещё потом спасибо скажете!»

Марфа Макаровна, Жорина вдова, уже привыкла искать часть своей пенсии по банкам с крупами, чего никак нельзя сказать о Лёхе Ковырдине.

Однажды он еле отыскал свой аванс в старой жестяной банке с пуговицами, и то только после того, как Петров выкупил сей секрет у Жоры за чекушку, а Лёхе наплёл, что тот сам туда деньги припрятал.

Петров шагнул в комнату и заперся, накинув хлипкий крючок на петлю. Тяжело вздохнув, он прошёл к столу, подальше отставил кружку с кипятком и полез на полку за початой поллитрой.

Доставая её, он неуверенно глянул на Жору:

— Я ж уже месяц ни-ни...

Жора страшно и протяжно скрипнул хлипким табуретом и возмущённо вскинул кустистые брови:

— Месяц он ни-ни! Я так вона с годины своей почитай не прикасался! Да и что там Марфа налила? Тю! Стопочка одна! Курам на смех! При жизни пить не давала, так и теперь в правах ужимает! И, вообще, Сигизмунд, долг-то он чо? Платежом красен. У нас с тобой уговор.

Так что давай, наливай!

Петров махнул рукой, — была не была! выставил бутылку, два стакана и вытряхнул из пакета кусок заветренного ржаного хлеба. Глянув на полупрозрачного Жору, сквозь голову которого со стены просвечивал суровый лик Льва Николаевича Толстого, он опустил плафон настольной лампы к самой столешнице. Свет отхлынул из углов комнаты, сконцентрировавшись на столе, и Жора приобрёл более приличные чёткие очертания.

Разлив по стаканам, Петров накрыл один ржанушкой, а второй торжественно поднял, собираясь выдать тост.

— Ну, будем, — нетерпеливо пробасил Жора и уставился на свой стакан. Уровень налитого стремился к донышку прямо на глазах. Когда стакан опустел, Жора крякнул от удовольствия и, соблюдая ритуал, склонился занюхать хлебом.

Петров отхлебнул из своего стакана, занюхал рукавом халата, отставляя посуду, а когда поднял глаза на Жору, тот уже выжидательно и многозначительно смотрел на него. Он разлил по второй. Выпили.