Есть ли у города душа? (первый черновик)

По привычке он протянул руку и поправил сбившуюся на бок фуражку на голове зверя, точно увидел в зеркале, что она съехала на левое ухо у него самого, но вовремя опомнился и отшатнулся. Аня сказала, что зверь неопасен для людей, но еще она говорила, что крайне аккуратна и никогда не допускает ошибок, похищая сны. 

«Скоро со всем этим будет покончено».

Калитка, ведущая в небольшой сад перед домом, была открыта, и на высоком крыльце их уже ждал слуга с кислым лицом. Он был одет в длинный сюртук с бесконечными рядами пуговиц, из-под которого выглядывала рубашка, покрытая слоями и слоями кружев.

– Господин Ронов. Вас ожидают, – слуга даже бровью не повел при виде зверя и Воровки, которая пялилась на него во все глаза, даже хуже чем на дом минуту назад.

Том тоже не стал задавать никаких вопросов. Когда дело касалось Коллекционера, в определенный момент ты просто сдавался и начинал принимать все происходящее как есть. В свое время он много раздумывал об этом человеке, но так и не смог найти объяснения некоторым его талантам – в том числе и моментам предвидения.

 

Они прошли через высокие двери, изукрашенные резьбой – переплетениями геометрических фигур и диких трав, и оказались в широком зале, залитом ярким солнечным светом, бьющим из высоких окон. 

– Позвольте. 

Без всякого страха и напряжения, точно у настоящего человека, слуга снял со зверя фуражку и пальто и унес их.

Тем временем удивленный взгляд Воровки сменился пристальным и изучающим, и Том мог только надеяться, что она не задумает какую-нибудь глупость.

Все стены зала были покрыты картинами, да так плотно, что между рамами и палец было не просунуть. Некоторые из картин Том знал, о других слышал, о существовании третьих никто во внешнем мире и не подозревал – они были здесь, кажется, с того самого момента, как художник отложил кисть и сказал, чуть наклонив голову на бок: «Не дурно получилось. Можно было и лучше, но уже как есть». 

В их последнюю встречу, когда Том пришел арестовывать Коллекционера, он даже решил спросить насчет всех этих совершенно неизвестных картин и услышал искренний удивленный ответ: «Какой смысл собирать то, что на слуху у всех? Пусть другие подбирают крохи и объедки.

Инспектор, я не гонюсь за ценными вещами, я определяю, что станет ценным». Тому всегда казалось, что предмет искусства, чтобы считаться великим, все же должен быть признан обществом, а не вкусом одного человека, но спорить не стал. Тем более, что разговор шел не об искусстве.