Есть ли у города душа? (первый черновик)

Лишь пару раз он приходил в себя и менял маршрут осознанно – в одном переулке рабочие пытались заделать вход в катакомбы, в другом он еще издалека заметил пару темных фигур. Дойди Том сейчас до самого края города, где за последним забором начинались бесконечные поля, то развернулся бы и пошел обратно, и так снова, и снова, пока не заболели бы ноги.

Хотя чем тут поможет ходьба? Если бы от проблем можно было уйти, то на трамваях никто бы не ездил. 

– Ага, значит, это вы.

Том сразу понял, что обращаются к нему, хотя был и не единственным прохожим на этой стороне тротуара.

Он завертел головой, потом опустил взгляд и чуть не подавился воздухом. За крайним столиком уличной забегаловки сидела женщина, от которой невозможно было оторвать глаз и на которую не хотелось смотреть. Она была низкой – ростом в три локтя, горбатой. Влажно блестящие серые глаза расставлены слишком широко, нос картошкой, рот с тонкой кромкой губ искривлен длинной улыбкой. Тому захотелось продолжить свой путь, сделав вид, что ничего не заметил, но взгляды их уже встретились. Это был один из тех моментов, когда люди говорят друг другу без всяких слов: «Я тебя вижу». 

– Садитесь, инспектор, тут у меня свободно. Чай скоро принесут. 

Только теперь Том смог оторвать взгляд от карлицы и посмотреть на стол. Перед ней на грязной застиранной скатерти стояли две пустые кружки. Извиниться бы и уйти, но Том подчинился закону вежливости и медленно опустился на стул. Даже сидя, он все равно смотрел на нее сверху вниз, и это делало все происходящее еще более неудобным.

 

– Я Атанасия. Как вас зовут? – спросила карлица, чуть повернув голову на бок. 

– Том. 

Он вздрогнул, когда Рыжий положил морду на стол у его локтя. 

– Я бы хотел...

– Позвольте мне кое-что сказать вам, – никогда еще Тома не перебивали таким мягким тоном. Улыбка на лице карлицы стала шире. – Вы ведь знали, что быть человеком непросто. Не отнекивайтесь, знали! 

Том сейчас мог только смотреть ей в глаза. Правый у нее, кажется, косил.

– Вы все знали, а теперь выделываетесь. Печаль и горе – чувства заразные, а ваши так и вовсе растекаются повсюду, как чернила в воде. Или как запах пирожков в утреннем ветерке, – она захихикала, точно сказала  что-то очень смешное. – Столько-то лет, и вы все не можете научиться принимать.

– Смиряться, – пробормотал Том. У слова «смирение» был привкус отчаяния и бессилия.

Атанасия плавно положила маленькую – не больше детской – ладошку на стол.