Про пряности, снег и трели ветра (путевые заметки странника по мирам)

Мир состоял из черных и синих красок: черная трава под ногами, черные кипарисы на горизонте, черные горы и черные полоски утоптанной земли, разделяющей квадраты воды.

Синим — миллионом его оттенков — было все остальное: небо, озерца и шерсть Мару. И во всей этой синеве сияли звезды.

Дорога пролегала вдоль рисовых полей и устремлялась гадюкой в горы, минуя череду низких домиков. Окна некоторых еще светились, а над одной из крыш вился дымок, однако по пути сюда мне не встретилось ни единого человека.

Городок был небольшим, скорее даже деревней, в которой проживают фермеры и ремесленники — об этом говорили и простенькие бревенчатые дома с крытыми тростником крышами, и загон у подножия гор, в котором в столь поздний час паслось лишь лунное сияние, и плетеные изгороди, украшенные расписными горшками.

Трава под ногами пестрела коровьими лепешками.

У меня был выбор: либо попроситься переночевать в этой деревне, либо ночной переход через горы, что казалось не очень благоразумным. Конечно, Мару мог запросто идти ночь напролет, а вот я — увы, нет.

Мои ноги болели, под веками терлись песчинки, а желудок настойчиво давал о себе знать.

Как правило, фермеры народ добродушный, они всегда рады приютить и накормить странников. И хотя час был не самым подходящим для похода в гости, я надеялся, что меня все же не прогонят.

— Эй, Мару, как насчет отдохнуть, дружище?

Олень фыркнул. На его густой шерсти оседали серебряные капли звездной пыли.

Мы прошли вдоль полей, где отделенные полосками травы лужицы ловили звездное небо, а затем свернули на узкую тропку.

У первого же попавшегося дома калитка оказалась не заперта. Дом был странной формы — в нем не было углов, а стены состояли из стянутых шпагатами бревнышек. Единственное окошко и дверь — вот и все, что выдавало в нем жилище.

Дом окружал небольшой дворик с аккуратно стриженной травой и палисадником, в котором вовсю цвели, источая сильный аромат, лотосы и тигровые лилии. Вдоль забора росли высокие заросли бамбука и вилась ипомея с огромными фиолетовыми граммофончиками — цветы были широко открыты, словно впитывали в себя сладкое многоцветье ночи, упиваясь лунным светом.

Я постучал в дверь. Долгое время дом хранил тишину, и я уже раздумывал, стоит ли проявить настойчивость, как внутри послышалось шарканье ног, и над порогом проскользнула полоска рыжего света.

Дверь распахнулась — на пороге стоял молодой мужчина в индиговой ночной рубахе, видимо, хозяин.