Живые и мёртвые

Ладно, лучше убить десяток птиц, чем оставить медленно умирать целую семью людей!

В небе глухо зарокотал гром, напоминая, что долго рассиживаться на одном месте бывает слишком опасно…

Глава 28

Когда я ввернулась на дачу, дождь вновь припустил с такой силой, будто и не лил всю предыдущую неделю. Воздух потемнел, не то от туч, не то от неумолимо клонившемуся к закату дня, а я промокла бы до нитки, если бы не догадалась прихватить с собой дождевик. В мутном сером мареве дом – темный и умилительно-старомодный – казался на диво уютным.

Окна сияли теплым янтарным светом, будто на новогодней открытке, за стеклами угадывались силуэты Ковалевых.

Вся семья собралась на кухне. Виктор Петрович, Церберша, Татьяна и дети сидели вокруг стола, на котором были расставлены дымящиеся чашки, и… играли в монополию.

— Арина Сергеевна, присоединитесь? Мы как раз собирались разложиться заново. Олежку к себе в команду берет новенький…

Моя решимость незаметно проскользнуть на второй этаж и немного почитать в тишине дрогнула и попятилась.

А потом я ощутила себя неприкаянным Бывшим, что льнет к живым в поисках недоступной для себя жизни… Слишком хорошо я помнила подобные сцены.

Игра, хранившаяся у нас дома, была советской калькой с точно такой же монополии и бесхитростно называлась «Подарок менеджеру». Дачи у родителей в моем детстве не было, но дождливые летние вечера существовали в любом времени.

Как наяву я увидела застеленный старенькой скатертью круглый стол в комнате, на котором дядя Сережа бережно раскладывал обветшалое на швах картонное поле, а мама расставляла – обязательно на значительном удалении от игровых карточек – чашки, тарелки с пряниками и печеньем, миску с жареными семечками и блюдца под шелуху.

Банк неизменно держал отчим – ему, не сговариваясь, доверяли все как человеку, который ни за что не станет жульничать. На стартовую ячейку ставились «фишки» – четыре разномастные пуговицы, у каждой из которых давно был постоянный хозяин.

Маленькая белая с четырьмя дырочками – мамина.

Простая, универсальная, незаменимая хоть на мужниной рубашке, хоть на дочкиной блузке… Темно-синяя от жениной формы – дядь Сережина. Он сам выбрал ее и никогда не расставался к тайной маминой радости. Большая и чуть выпуклая перламутровая неизменно доставалась слегка ослабевшей зрением бабе Томе. А маленькое декоративное чудо в виде божьей коровки, разумеется, принадлежало мне.

Сначала все пытались вести светскую беседу и прихлебывать чай, но потом азарт брал свое.