Живые и мёртвые

– И Олежка решил, что она очень-очень древняя, как белая плостыня у привидений… Она лежала в сундуке, и…

— Можете одолжить мне ваше привидение на несколько минут?.. – выдавила я внезапно севшим голосом.

Неужели… Не может быть, чтобы все оказалось так просто. Старая грязная тряпка все время была у меня на виду, дети таскали ее за собой по всему дому и наперебой голосили про «привидение». Это… слишком просто, чтобы оказаться разгадкой тайны старой дачи…

Но я уже понимала, что глаза меня не обманули. Серая от старости и пыли бахрома, смутно выделяющийся цветочный рисунок… Наташка и Олег все это время играли в призраков со старой шалью Софьи Никитичны Фельдман.

А значит, это вполне мог оказаться Ключ.

— Вы тоже хотите поиглать? – подозрительно поинтересовалась девчонка, а ее брат неожиданно добавил:

— Тетя Алина, ты хочешь отдать ее пливидению?

Я растерялась… как он может так тонко чувствовать? Он же мальчик… и такой маленький…

— А привидение этого хочет?

— Очень, – с ледяной серьезностью подтвердил карапуз.

***

Я собиралась немедленно уйти по другую сторону реальности, но вместо этого поднялась к себе на второй этаж, сменила джинсы и толстовку на рабочий костюм и даже обулась. Затем – будто на дорогу – посидела с минуту у трюмо, без мыслей глядя сквозь отражение и лишь потом нырнула на Изнанку.

В доме было тихо.

С каждым разом старая дача выглядела куда менее пугающе, пусть я и смотрела на нее с Изнанки. Ну, допотопные деревянные двери, моргающие лампы, неизменный аромат покойной старушки… Да, желудок снова сжимался в тугой ледяной комок, но это был не страх, вернее, не тот страх, что отключает мыслительную деятельность и заставляет в панике бежать куда подальше.

Напротив, я была собрана и сдержана, и старая грязная тряпка-привидение придавала мне куда больше уверенности, чем рассованные по карманам куртки склянки с порошками и зельями, отводящими глаза. Сегодня я знала, что собиралась делать и зачем ищу Бывшую.

— Софья Никитична!

За окнами взвыл невидимый ветер, но ветки яблони, приникшие к стеклу, не шевельнулись.

В пронизывающем стену «зимнем» дымоходе загудела память огня.

— Софья Никитична, вы дома?

Ну конечно, она была дома. Шаркающие шаги выдали старушку прежде, чем я увидела ее, выходящую из кухни. Теперь я отчетливо видела, что кожа вдовы писателя была нездорового, желтовато-землистого цвета, а веки тяжело набрякли. Узловатые артритные пальцы нервно оглаживали круглую ручку двери… И все же… она не пугала.