Живые и мёртвые

(Вот уж правду говорят, ума нет – иди в «пед»). И при первом же выезде в колхоз познала большую и чистую любовь, как водится, бессмысленную и беспощадную. Месяц пролетел, как один день, в светлое время суток Ниночка едва не засыпала, ночи – проводила в объятиях единственного и ненаглядного. Правда, тот технично исчез сразу по окончанию добровольно-принудительных работ, но легкомысленная девушка скоро о нем забыла… А по осени обнаружила, что залетела, и аборт делать поздновато. Родила девочку – крепкую, здоровенькую, назвала в честь своей бабки Оксаной и тут же отдала младенца родителям.

Сначала нужно было учиться, потом развалился Советский союз, и Нина легко бросила институт и пошла работать в продуктовый ларек у дома. После работы тоже было не до ребенка, то подруги в кафе звали, то кавалеры на свидание.

Девочка росла, украдкой называла мамой бабушку и все реже видела настоящую мать… До поры это никого не трогало… пока Нинка не предложила уже почти взрослой, пятнадцатилетней дочке переехать с ней в доставшуюся по наследству квартиру той самой бабушки Оксаны, в честь которой и назвала ребенка.

— И я ведь понимаю, что она права тогда была, что не я ее вырастила и матерью называть себя не могу… а ведь наговорила, такого наговорила… что лучше никакой дочери, чем такая, что лучше бы она и не рождалась, что лучше другую дочь завести… и понимаешь, Арин, мы ведь с ней тогда в последний раз и виделись. Она через неделю на день рождения к однокласснику пошла, и вроде как они там какой-то гадости покурили… именинник в реанимацию попал, еще одна девочка в психушку, а моя Оксанка…

Слушая нетрезвый монолог соседки, я отчетливо понимала, что помочь ей не смогу.

Это было не проклятие и не слабость, она пила почти сознательно и упорно, виня себя в смерти старшей дочери.

Младшая, Алёнка, появилась на свет через пять лет после похорон сестры. Как и в первый раз, беременность Нина заметила не сразу и упустила все сроки. Имени отца ребенка она этот раз даже не пыталась вспомнить.

Надеялась, родится мальчик, а вышла снова девочка, вечное напоминание и немой укор. Первый год Нинка держалась. Не брала в рот ни капли, кормила грудью, в срок носила младенца на прививки и осмотр в поликлинику. Но чем старше становилась Алёнка, тем больше походила на покойную Оксану. И слабохарактерная мать не выдержала.

Когда вино подошло к концу, соседка, уже не обращая внимания, что мой фужер остался непочатым, достала начатую бутылку коньяку.