Самозванец

но Станислав положил ему руку на плечо, этим успокоил и помог опомниться.

– Извините, сударыня, – сказал Роман с чуть запоздавшей галантностью. – Мне жаль, что я помешал вашему разговору. Вы чрезвычайно любезны.

Девушка еще раз улыбнулась ему – ангельски – и исчезла в тени.

– Слушай... прости... – пробормотал Роман, с трудом отворачиваясь от места, где она только что стояла.

Станислав обернулся и посмотрел, как показалось Роману, слегка сконфуженно.

– Та что ты хотел-то?

– Стась, я... Я, понимаешь, спросить хотел.

Вот что это за странные такие веревки привязывают некоторых вампиров к некоторым упырям, а?

Роман был совершенно уверен, что Станислав поймет вопрос, несмотря на некий метафорический сумбур – он и понял, но совершенно иначе, чем Роман думал.

Станислав нахмурился и потер щеку. И Роман вдруг усмотрел на снежной, мраморной белизне его кожи темное пятно – как длинную кляксу, мутно проступающую сквозь матовое стекло.

– Что это? – прошептал Роман, которому вдруг стало страшно.

– Что... упырья метка.

Дыра. Упырь ранит своею жадностью к силе, злым голодом своим – того, кто беззащитен или раскрылся. Человека или нелюдя, это ему все равно. Делает дыру в его душе, да потом и пьет оттуда – пока до дна не выпьет. Упырь, Ромек, никогда не остановится – потому что ему всегда мало. А раненый – как все равно подстреленный олень, что капает кровью: далеко не убежит, а защищаться мало у него силы. Стоит только подойти к упырю поближе – как в рану тут же запустят лапы... или клыки... или мысли.. . И сожрут злость, сожрут волю, все чувства сожрут – ничего не оставят, кроме тоски...

– Неужели ты ее боишься? – спросил Роман с непривычной душевной болью, потому что видеть чудесного Стаську с таким потерянным лицом и понимать, что он боится грязного дохлого ничтожества, было совершенно нестерпимо. – Такую маленькую тварь...

Станислав вздохнул, грустно сказал:

– Ну не боюсь... но... гадко мне, Ромек. Больно мне гадко, что она ко мне присосалась, как пиявка, когда я не мог ничего с тем поделать.

Гадко, что я был ей, как падаль вороне. Довольно. Не желаю больше говорить об этом.

Роман, у которого все внутри горело от стыда и вины, улыбнулся через силу и толкнул Станислава плечом, тоже через силу, неуклюже-игриво. Очень хотелось отдать. В первый раз Роману было слишком много того тепла, которым он располагал в данный момент, в первый раз ясно осозналось, что тепло должно быть непременно разделено с кем-то еще, иначе оно почему-то всерьез обесценивается...