Снимите квартиру, пожалуйста

— Улица Резникова, дом восемь, квартира двадцать четыре, второй подъезд, третий этаж.

— Иду, жди.

.

Я не жду, я думаю, что это уже бред, но она пришла. Жадно подглядываю из-за гарнитурных баррикад, как ходит по пустой прихожей, изучает углы, потолок, серенький аппарат, газету на растопку, белые брызги на полу, мою красную подушку. Темные волосы стянуты в низкий пучок, длинная пыльная юбка, узорно-штопанная шаль. Цыганка, наверное.

Зажимаю рот ладонями, не выпускаю из легких хриплый, клокочущий вой. Если выйду, она меня увидит такой и убежит.

От меня такой убежит даже цыганка.

— Ну, рассказывай. — Не смотрит на меня, на подушку смотрит. Я цепенело молчу. — Рассказывай, я долго буду ждать?

Трясусь, но выплываю мимо баррикад. Кровь из носа, кровь из ушей, из раны на виске льет густыми толчками. Она оборачивается на всхлипы и равнодушно жжет черными огнями: сверху вниз и обратно, медленно и внимательно, сложив руки под грудью. Не могу больше держаться, нога подламывается прямо под коленом, где придавило вмявшимся в салон мотором.

Хватаюсь за дверной косяк, цыганка не напугана, не удивлена даже.

— Убийство?

— Авария...

Она понимающе кивает, отворачивается к окну.

— Почему ты здесь? Что у тебя здесь?

— Флешка.

Не спрашивает, где именно, и так уже оценивает истерзанную мною стену под окном, левее батареи.

— Там... щель была удобная... под плитой. Хотела вытащить, а она чего-то туда... провалилась. Я стучала, там пустота за кирпичами... Брак, наверное. Строители идиоты.

Цыганка тоже постучала костяшкой согнутого пальца, потом свернула вихрем шаль, положила на подоконник.

Она зашагала на кухню, бросила мне почти брезгливо:

— Соберись! Пойди умойся. Не думай про аварию, вспоминай себя до аварии.

.

Я вспомнила, пока умывалась. В зеркале опять ничего не видно, но я легко вспомнила. В моей уютной квартире восхитительно-теплая вода. Промыла волосы, зачесала оттаявшими пальцами назад, даже ногу смогла выровнять, вышла в прихожую, совсем не хромая.

Тем временем цыганка принесла с кухни молоток для отбивных и непонятно чей — советский еще — нож для масла, с закругленным лезвием.

Острых ножей я сразу после смерти не нашла, не понимаю, куда делись. Она присела, вкрадчиво колотит по стене давно неподъемным для меня молотком.

Я душно краснею, не знаю, что сказать, если она спросит. Если спросит, я не смогу сказать, что это личное, что ее не касается. Оно ее прямо сейчас касается. Она, скорее всего, и так видит, что личное, она многое видит.