Белые птицы (книга первая)

Врать он не умел, а сразу говорить о своей любви этой умной, привлекательной, целеустремлённой девушке ему стало неловко. - В общем, мне тоже с детства всегда нравилось рисовать, и… я поступил туда, где нравится.

Таня, шедшая немного впереди, бросила на юношу короткий, пристальный взгляд и, будто не заметив его заминки, спокойно произнесла:

- Что ж, это похвально. Желаю удачи на творческом пути, – но, пройдя несколько шагов, она опять внимательно посмотрела в огромные, синие глаза своего случайного собеседника и, вдруг, как будто разглядев там что-то, с прежней ободрительной улыбкой, добавила - Удачи, и умения ею воспользоваться!

«… и умения воспользоваться?.

.» – повторил про себя Крошка, не совсем понимая, о чём она. Желая проявить галантность, Миша подался было к дверям, чтоб отворить их девушке; но Таня так легко прошла вперёд и открыла их сама, что ему оставалось только выйти за ней следом.

* * *

На небольшом, огороженном крыльце Мишу сразу ослепил густой солнечный свет, сочившийся сквозь пегие стада сонливых тучек, с обеда успевших разбрестись уже до половины небесного склона.

После электрического освещения учебных комнат этот свет давил на глаза, не позволяя сразу сфокусировать зрение, и чувствуя, что без визуальной опоры теряет равновесие, Миша поспешил ухватиться за перила.

Он хотел сказать Тане ещё так много, но, когда картинка прояснилась, увидел лишь, как девушка на бегу махнула ему рукой; как села в машину, за рулём которой ухмылялся взрослый мужчина; как, мимоходом, они поцеловались, оживлённо о чём-то беседуя; и как после машина уехала, оставив за собой едва заметное облачко дыма.

Пока машина не скрылась за поворотом, Миша ещё держался. Но, только облачко растаяло, у него спёрло дыхание, и подкосились ноги. Эту встречу Миша представлял себе совсем не так. Точно отверженный, вдруг, в один миг он почувствовал внутри такую бездонную, зияющую пустоту, какой не испытывал прежде.

Сердце его исполнилось горечью и тоской, глаза увлажнились; но слёзы не шли – они застряли где-то в горле, и нечем было унять эту невыносимую душевную муку.

Он вспомнил о доме, откуда уехал только позавчера, о маме с бабушкой, машущих ему с перрона с выражением робкой, слепой надежды и как будто ещё не выплаканной скорби, и Мише показалось, что с момента их прощания прошла уже целая вечность.