Белые птицы (книга первая)

Здесь, на расстоянии, ему стало бесконечно жаль двух этих одиноких, глубоко любимых им, и ещё больше любящих его женщин, и вдруг до смерти захотелось обратно, в эту тихую, безветренную заводь, где его, конечно же, поймут, конечно, простят; и всё будет по-прежнему.

Тут на крыльцо, прямо в его разыгравшуюся ностальгическую меланхолию, бурно что-то обсуждая, высыпала покурить крикливая ватага студентов. И, вслушиваясь в толщу их искажённых непрожитых слов, из какого-то иного измерения, через душевные страдания будто прозревая заново, Миша вдруг невероятно остро ощутил, какие, в сущности, чудовищные расстояния отделяют людей друг от друга – мглистые, заснеженные пустыни отчуждения, под мраморным небом которых с леденящим воем проносятся шершавые ветра печали и тоски, и каждый другой человек выглядит лишь жалкой, одинокой точкой на тусклом, беспросветном горизонте.

Из этих пасмурных, седых степей разговор студентов казался Мише таким пустым, поверхностным и хрупким по отношению к действительной изнанке бытия, что внутренне он медленно немел от ужаса, всё отчётливее различая ту размытую, внезапно раскроившуюся брешь, за гранью которой начиналось сумасшествие.

Побросав окурки, молодые люди удалились, а Крошка, сойдя с крыльца, совершенно потерянный, поплёлся вдоль лавочек, с каждым шагом всё сильнее ощущая сминающую его тяжесть. Перед ним стоял образ Тани и мгновения недавнего веселья, когда Миша впервые за столько лет был по-настоящему счастлив и смел надеяться.

И где-то в самой глубине своего ясно видящего сердца он понимал, что такого светлого, родного праздника в его жизни никогда уже больше не повторится.

Ему хотелось бросить всё и уехать. Но Крошка не знал точно, кем был тот человек в машине (может, дядей); и эта неопределённость была хуже всего. Она изнуряла, выматывала, рвала на части, а воспоминания о доме только усиливали эту пытку, ещё нестерпимей делая обступившее его одиночество.

Всего за несколько минут Миша буквально «выгорел» изнутри в своих чувствах; и только они иссякли, его небывалая сентиментальность сменилась фазой эмоционального ступора.

Окружающее подёрнулось клубящимся, густым туманом, заволакивающим сознание ленивой, сонной пеленой; и остальное делалось уже не важным – оно уменьшалось с фантастической быстротой, пропадая где-то в тонущей, гнедой пучине.

Вконец разбитый, Крошка опустился на ближайшую скамейку и только тогда понял, что опьянел.