Белые птицы (книга первая)

И он, читая всё это в её глазах, воспрянул духом, улыбнулся, и сделал было безотчётное движение, чтобы обнять её в порыве чувств, но вдруг остановился, поражённый её многозначным и далёким взором. Он отступил назад – туда, где находился прежде – и, уловив внутри какое-то вертлявое стеснение, на одно короткое мгновение ощутил, что, как раньше, в те азартные, расхристанные годы, пытается знакомиться с очередной понравившейся девушкой, в расчёте получить её тепла и ласки.

«… Извини, я не хотел… – с усилием преодолев неловкое молчание, смущённо произнёс парень. Он говорил сейчас, стараясь не идти на поводу у нажитых привычек, заставляющих впадать в уныние от собственных ошибок, отключающих свободное сознание и замыкающих мышление в кольце последовательных неудач. – До сих пор удивляюсь, откуда берётся эта внезапная глупость, толкающая нас порою совершать нелепые поступки. Знаешь, мне иногда кажется, что, в большей или меньшей степени, «внезапной глупостью» отравлен каждый здешний человек.

Она внедряется ему кармически, как клеймо, загар, как местная традиция и право на присутствие среди других людей, и как залог развития через её преодоление; ведь, только преодолевая глупость, мы идём вперёд и отрекаемся от собственного эгоизма».

И снова тихая, задумчивая грусть застыла на его лице. И прежде чем опять заговорить, он долго и внимательно смотрел в её красивые, похожие на жадеитовые звёзды, изумрудно-карие глаза.

«Но, а моей самой большой глупостью, безусловно, было решение забыть Тебя. Я струсил, отказался от Любви, и Жизнь, узнав о том, мгновенно понесла меня в своём мелькающем и шумном хороводе, и так промчалось несколько лет. Но, боже, Милая, если бы Ты только знала, какое горькое разочарование ожидало меня впереди.

Оказалось, тот светлый и прекрасный мир, что ждал меня всегда с наивно распростёртыми объятьями, стал как-то незаметно ускользать, сменяясь обликом другого: древнего, холодного и совершенно незнакомого мне мира, который, крепко ввинчивая молодую шестерёнку в свой огромный, многосложный механизм, всецело оглушил меня железной волей своего десятитысячного хода.

И с каждым днём привычка потакать «ребристому жнецу» всё глубже проникала в разум, всё сильней опутывала душу и всё больше сковывала тело.