Обманная весна

Ивану, по большому счету, не было дела ни до чего из вышеперечисленного. Когда у человека начинается жизнь, которую называют правильной, и которая ограничивается домом, работой и телевизором, едва различимым от утомления, его начинают интересовать более простые вещи. Покой. Одиночество. Ужин. Выходной. Когда Иван начинал размышлять, он приходил к выводу, что с возрастом он стал здравомыслящим. Родители и Лидочка соглашались.

Вероятно, именно это приобретенное здравомыслие и провело его мимо двух темных фигур в тени черемухи.

Иван не видел, просто не видел. Запах ладана и холода так смешался с медом и вечерней свежестью, что и более чувствительный человек, чем Иван, перепутал бы. Впрочем, Иван не принюхивался.

Тонька сорвала соцветие черемухи, похожее на облачко медового крема, дурачась, махнула им перед носом Грина. Грин шлепнул ее по руке.

– Смотри, экселенц, твой смертный товарищ, – сказала Тонька, облизнув губы.

– Заткни хлебало, – сказал Грин.

– Я голодна, а мы охотимся, фельдмаршал, – сказала Тонька с чуть заметной улыбкой.

– Если ты и впредь будешь лупить меня вместо ужина, еще через месяц меня можно будет использовать в индустрии ужасов.

Грин поймал ее руку и вывернул пальцы.

– Я не понял, ты что, слышала Зов? – осведомился он подчеркнуто любезно. – Давно Кодекс не нарушала, паршивка? Может, пальцы сломать? Ты ведь восстановишься, детка?

– Ох… нет, не стоит, фюрер, я поняла…

– Как ты меня назвала, малютка?

– Нет, нет, генерал, тебе послышалось!.. О… нет, я поняла!

Грин усмехнулся, отпустил ее руку, обнял за талию, рывком притянул к себе.

– Он будет жить, – сказал грустно. – Он будет жить долго. Правильно, как полагается. Он умрет в пятьдесят три, от сердечного приступа. И я приду поцеловать его на прощанье. Ты же знаешь.

– Знаю, – ответила Тонька в тон, прильнув к Грину всем телом. – Дразню тебя, прости. Я думала, ты с ним поговорить захочешь.

Грин, с некоторой неохотой отпустив Тоньку, вытащил пачку сигарет, зажигалку, закурил, проводил взглядом удаляющуюся плотную фигуру.

Когда Иван свернул к подъезду и хлопнула входная дверь, Грин вздохнул и бросил хабарик.

– О чем я буду с ним говорить… Все, пошли. На центрах поохотимся, – сказал он и пошел к стоящей у обочины серебряной «тойоте» с плюшевым нетопырем на веревочке под зеркалом. – Тут что-то не зовет никто.

– У меня болят пальцы, веди сам, – сказала Тонька и открыла дверцу.

Грин вынул из бардачка «беретту», проверил предохранитель – и сунул пистолет за ремень.