Обманная весна

Надоело все до тошноты, так надоело – ты представить себе не можешь. Только одно держало: все-таки я живу им всем назло.

– Я помню, – сказал Иван. – Все удивлялись, как ты выжил.

Грин улыбнулся и встал, чтобы открыть форточку. С улицы потянуло февральским морозом.

– Ненавижу этот запах, – сказал Грин, все улыбаясь. – Вот так они и пахнут. Зимой… Знаешь, Ванюха, я ведь до самого дембеля был уверен на все сто, что мне померещилось. Сотрясение мозга, контузия, то, се…

– А может…

– Не может, – Грин снова начал крутить перстень.

– Ты сам понимаешь. Я позвонил тебе, потому что из всех наших, во-первых, только ты питерский, а во-вторых, я всегда мог на тебя рассчитывать. Я знаю, что ты иногда в состоянии не рассусоливать, когда надо действовать, что ты умеешь доверять и все такое…

Иван истово кивнул. Грин продолжал.

– Когда уже в Питере я встретил первую… Я сразу понял, что с ней что-то не так. Она была очень красивая, Ванюха… не как вешалки с подиумов, а просто красивая до невозможности и чистая. И такая же ледяная, как тот, в горах… Брат… Меня как током дернуло, и я стал проверять.

Я к ней подошел, а она посмотрела на меня… всепонимающе… и говорит: «Тяжело тебе, да?» И до меня дошло, что она имеет в виду – жить!

Грин рассмеялся.

– Тяжело! У нее не было тени. Она была такая же белая, как эта, сегодняшняя, и у нее тоже не было тени и, считай, что не было тела. И этот красный отблеск в глазах, и запах… Они пахнут ладаном и зимой, иногда, сытые, ванилью, иногда, когда боятся – мятой. Всегда – чистотой.

– Значит, они могут бояться? – спросил Иван.

– Что другое, а бояться все могут. Им тоже приятнее ходить, чем лежать в могиле. А может, они боятся, что когда по-настоящему сдохнут, их души прямиком пойдут, куда заслужили. Думаешь, дьявол им припомнит прошлые заслуги?

– Ты так об этом говоришь…

Грин ухмыльнулся криво.

– Ты еще мало хлебнул. Я же сам в церковь пошел только после того, как поговорил с этой, городской – а по уму надо было сразу, как из госпиталя вышел… Нет ведь, я тоже был неверующий дурак и душу свою губил – ты хоть понимаешь, что неверие душу губит?

Иван неопределенно пожал плечами.

Это было так дико слышать. Грин говорил о душе серьезно и убежденно. Почему-то от этого мороз бежал по коже, как будто Грин на его глазах превращался в старика. «Какая чушь, – подумал Иван. – Какой я дурак, действительно. Просто когда кто-нибудь не стыдится сказать об очень важных вещах вроде любви и веры, другим кажется, что это… фальшиво.