Самватас: Вороний предел

И упал с неба змий, Божьим гневом опаленный, и смердел отвратно. И помня Указ Божьей милостью Государя нашего Всероссийского Петра Алексеевича от лета 1718 о Куншткаморе и сбору для ея диковин разных, монструзов и уродов всяких, каменьев небесных, и прочих чудес, змия сего бросили в бочку с крепким двойным вином… В длину сей монструз от пасти до конца хвоста спалённого в десять аршин и пять вершков, и зубья в пасти той яко у щуки, но более того и кривые, а спереди ещё более в два вершка, а крылья яко у нетопыря кожаные, и одно крыло от хребта змиева длиной аж в девять аршин и десять вершков, а хвост зело длинен уж в четыре аршина и пять вершков, а лапы голые с когтями яко у орла и более, и лапы на крыльях четырехперстные с когтями ж…».

Правда, вытащившая как-то у него из-под подушки книжицу Ида долго и нудно донимала шишкера, каждое утро зачитывая по слогам: «А глаза блёклы, но весьма свирепы!»

Потом залетала на шкаф, откуда каркала, хохоча: «И смердел отвратно!»

*

«Нет домов каменных, нет порядка в строении, нет регулярности и архитектуры.

Улицы не мощены, пески покрывают их. Пешеходец глотает несносную пыль, и туманный столб вьется непрестанно вокруг проезжающих. Самый Подол, более населенный, нежели другие части города, не имеет совсем вида города. Деревянные кровли, низкие хижины прикрываются церквями и монастырем. Улицы так узки на Подоле, что едва ли двое дрожек могут разъехаться. Сообщение между тремя частями города чрезвычайно затруднительно, оттого, что горы отделяют их одна от другой. Кажется, что вы видите три разные селения. Я говорю селения, ибо и весь Киев едва ли заслуживает названия города».

Владимир Измайлов

Июль 1811

Летом 1811 года небо упорно не желало пролить на Киев ни капли воды. С раннего утра на улицах было так душно, что горожане старались не открывать ставни. Воздух дрожал от жары, искажая очертания далеких лаврских куполов. Даже бродячие собаки и кошки исчезли с улиц.

В полдень на каланче магистрата потный и несчастный трубач по обыкновению сымпровизировал что-то короткое.

Звук вышел жалобный и усталый. Он прокатился над деревянными улочками Подола и стих ближе к Крещатому яру.

Тяжелые бархатные шторы, которыми были завешены окна в кабинете Андрея Ивановича, не спасали от зноя. Посетитель – высокий мужчина в дорогом темно-зеленом фраке – нетерпеливо закашлялся. Андрей Иванович, взмокший от волнения и жары, медленно листал лежавшие перед ним бумаги, мелко исписанные каллиграфическим почерком.