Самватас: Вороний предел

Чуть помедлив, подали голос и другие звонари. На Подол обрушился нервный гомон, заполненный доверху отчаянным собачьим лаем, детским плачем, колокольным звоном, бабьими причитаниями и топотом ног.

Бестолково тыкаясь в свои и чужие двери, сбивая друг друга с ног, толпа хлынула во все стороны – спасаться самим, спасать добро.

Пожар! Пожар!

Жадно заглатывая огромными кусками целые подворья, пламя бушевало, росло, раззадориваясь. Искры и головни летели во все стороны. Узкие кривые подольские улочки затопило жаром и копотью.

Люди бежали в дым, чтобы не вернуться из него никогда. Кто-то пытался схорониться в погребе или подвале, кто-то искал убежища в церкви… За три часа деревянный торговый центр превратился в пылающее море, и это море бурлило, кипело и норовило выплеснуться из берегов.

Жители верхней части города толпились на узком валу между Михайловским собором и Андреевской церковью. Причитали, молились. Взывали к безучастному небу, но небо, казалось, лишь поддавало жару.

Пока практичные горожане пытались спрятать самое ценное в каменные стены церквей, отчаянная беднота в хаосе и дыму ломала замки на амбарах зажиточных соседей.

Прямо под пылающим деревянным особняком с резными окнами двое оборванцев жадно ели из банки похищенное варенье. Прячущийся рядом под корытом хозяйский сын истошно рыдал.

Барра сидел на заборе и печально качал головой. В отблесках пожара черные густые перья отливали синим.

– Противно смотреть. Дай-ка, брат, еще огонька.

Огнечеловечек легко спрыгнул с его спины прямо вниз, во двор.

Там, где он приземлился, взвился алый столб пламени, похожий на дивный экзотический цветок.

Три дня огонь забавлялся с городом, поднимая в воздух пылающие доски, объятые пламенем бумаги и тлеющее тряпье. Он заглянул в каждый дом, поиграл с вещами. Поглотил несколько библиотек. Облизал подступ к Владимирской горке, прокатился оранжевым шаром от холмов до Днепра, провел черную черту сажей по берегу речки Глыбочицы да и захлебнулся. То ли сам собой, то ли утонул в реках слез, пролитых обездоленными.

На пятый день после пожара, Барра отыскал на Печерске расквартировавшегося временно у друзей Андрея Ивановича. Город постепенно серел, покрываясь хлопьями пепла, которые разносил ветер.

Архитектор был бледен до синевы и от волнения запивал самогонкой сердечные капли. Довольное лицо Барры заставило Меленского трижды перекреститься. Ворон и бровью не повел. Расстелил на стене огромный лист бумаги с подробными чертежами.