Самватас: Вороний предел

Чем мне эта дрянь поможет?

– Ну, ыть, не вчера, а на той неделе, и вовсе не гриб это. Трясавица, слоева лихоманка еще зовется. Ты плотность меняешь, тоньше стал, вот и тело подстраивается. А разум-то фьють! Ты ж весь дом разворотил в беспамятии!

– Что за бред! – вспылил Дементий. – Вы здесь все сумасшедшие, что ли? Какая плотность, какая лихоманка! Дурдом! Вы понимаете, что не имеете права меня здесь удерживать? Это преступление! Я вообще гражданин другой страны. Меня будут искать! У меня жена есть! Меня с работы уволить могут! Дайте мне позвонить!

– Ыть, шебуршной какой, ты гляди.

Помогает-то самогон заговоренный. Давай-ка еще попьем, – невозмутимый Михалыч принялся заливать в Демея дрянь из кружки. Демей слабо сопротивлялся, от чего жижа пару раз пролилась прямо на него. Так воняло еще хуже.

– Что это вообще такое? – смиренно спросил он. – Наркотики?

Милахыч осклабился.

– Да ты что, Дометий. Верное средство от трясовицы. Старинное. Куриный помет, домашний самогон, водичка заговоренная. И ишо чай спитый с полынью.

Само то, что нужно.

Демей почувствовал, что его сейчас вырвет, и сжал челюсти.

Бородатый медбрат тем временем поправил ему подушку, укрыл его по шею толстым ватным одеялом, продолжая монотонно рассказывать:

– Оно всяк знает: тресею да отпею лягушачьим жиром лечат, лихоманку обычную – зверобоем да остынь-травой, а коли трясовица приключилась – вернее куриного помета средства нет. Ишо хорошо бы мертву курочку под подушку положить, судженицы такое любят. Ты спи, спи, совсем тонкий же стал…

*

В детстве Дементию часто снился отец.

Высокий, худой, всегда как будто хмурый. Он приходил ночью, садился у его кроватки и смотрел на часы. Затем, дождавшись чего-то, он вынимал из кармана крошечные глиняные домики – точь-в-точь как настоящие – и начинал расставлять на Демином одеяле. В домиках светились окошки. Из миниатюрных труб шел дым. Где-то играла тихая музыка. На кровати выстраивался целый город. Дёма всегда удивлялся – кто в нем живет? Поместиться в таких домах не могли бы даже мыши.

Отец закуривал трубку, складывал руки на груди и смотрел на город. Дёма иногда робко касался рукой игрушечных крыш. Касался – и сразу отдергивал. Боялся сломать. Так, в молчании, они часами смотрели, как мелькают тени за занавешенными окнами, как постепенно гаснет свет, как засыпают целые улицы. Затем отец собирал домики и уходил, оставляя едва уловимый запах вишневого табака. За все эти ночные встречи они ни разу и словом не перекинулись.