Самватас: Вороний предел

Дёма прижался лицом к решетке.

– Котик! Котичек! Кис-кис-кис!

Кошка оторвалась от игры и подняла вверх узкую голову. Сверкнули на солнце травяные зеленые глаза. Каждая шерстинка на её морде выражала презрение.

– Кис-кис-кис! – жалобно повторил Демей. – Ну, кот, ты чего, хозяина не признал?

Мелкий хищник выгнул спину дугой, затем потянулся всем телом и принялся лениво облизывать лапу.

– Кот Аурд! – возмутился Демей. – Имей совесть! Кис-кис!

Серой змеей кошка соскользнула с бордюра и исчезла из вида.

Демей обреченно ударил решетку головой. Раз, второй. Да так и застыл в отчаянии, упершись лбом в сетку.

Очнулся он от резкого запаха падали. С той стороны решетки сидел кот, лениво зевая во всю пасть.

– Божечки! Ну и вонь, кот!

Зеленоглазый мяукнул противным голосом, передразнивая интонации человека. Почесал себя задней ногой за ухом.

– Во-первых, – голос был низкий, с бархатной хрипотцой, – я не кот. Я – кошка.

– Прекрасно, – согласился Демей. – Отлично.

Один пропуск лекарств, и у меня говорящая кошка. Да хоть бы и мышка. Все равно здесь тухло. Надо выбираться. Ключ где?

– Во-вторых, – кошка смотрела ему прямо в глаза, – я тебе не «кис-кис», а госпожа Аурд. Можно просто – Аурд. Но только наедине. И сам ты – тощая селёдка. Это понятно?

– Вот только тощие… кошки мне еще лекций в этом году не читали, – взвыл Демей. – Вытащи меня отсюда, Аурд!

– Ты передумал лечиться, человек Меленский?

– Все равно не помогает. Я хочу вернуться к жене.

Кошка очень по-человечески ухмыльнулась и просунула в квадратик решетки четырехгранный ключ.

– Мы будем ждать тебя внизу ступеней Кирилловской церкви.

– Мы?

Но кошки уже и след простыл.

*

Демей засунул ключ в трусы. Карманов в его одежде, увы, не водилось. Поставил стул на место, уселся и принялся ждать обхода. После раздачи лекарств медсестры обычно разбегались – кто на обед, кто на маникюр, кто по делам каким. Все равно пациенты сладко спят.

Полный корпус овощей. «Овощное рагу в каменной тарелке», – со смехом подумал Демей. – «И я в нём – недоваренная картошка».

В последнюю неделю он много смеялся. Оптимизм Рыжего был заразен. Сам приятель называл это «юмором висельника» и утверждал, что печалиться в дурдоме – исключительная глупость.

Не то чтоб Дементию было весело. Перебирая в голове все, что произошло с ним в Киеве, он впадал то в глухую тоску, то в холодную слепящую ярость.