Самватас: Вороний предел

– Что ты увидел? – спросила робко Леночка, когда они вышли наружу.

Он только улыбнулся. Похлопал её по плечу и зашагал вперед походкой человека, который сбросил с плеч тяжелый груз.

Преодолев крутой подъем Андреевского спуска, они свернули в Десятинный переулок. Миновали трехсотлетнюю иву, прошли по дорожке мимо серого громоздкого здания музея. Несмотря на вечер буднего дня, в парке было довольно людно. Леночка долго придирчиво выбирала поляну, и наконец села в более-менее пустынном месте возле островка акаций.

Дементий сел рядом. Аурд тут же устроилась у него на коленях.

– Что мы будем здесь делать?

– Слушать черный шум.

– Белый?

– Нет. Белый шум – это природный шум. Когда дождь за окном, водопад вдали… А городской гул другой. Черным шумом называют звуки глобальных катастроф, звуки разрушения, боли… звуки человечества. Обвал фондового рынка тоже звучит как черный шум.

– Зачем мне это?

– Тебе нужно научиться слушать город. О чем он шепчет, о чем плачет. Город – он же живой.

– Как мы?

– Это другое.

Я не знаю… Есть ли у него разум. Наверное, есть. Но не такой, как у нас. Может, это роевой разум, коллективный разум всех камней, дорог, фонарей? Или это единое существо, которое одновременно чувствует каждой стеной. В среднем городе архитекторы работают с чертежами и строителями. В Киевгороде это больше похоже на работу садовника.

Они сидели на круглом пятачке выгоревшей от солнца травы. За спиной у них цвела бело-зелеными облаками спирея. Впереди, над обрывом, медленно опускался в бездну Воздвиженки багровый солнечный диск.

Сумерки были мягкими и густыми, синева приглушала звуки, но было слышно, как где-то в отдалении низко гудит барабан, хрипит диджериду, бьют нервные пальцы по гитарным струнам. Это было хорошо.

Из долины внизу было слышно лишь ветер. Тот будто всхлипывал тихонечко. Демей вопросительно посмотрел на Лену.

– Мертвый город, – поморщилась она.

С Подола шел низкий рокот. Это пели хором волны давно забытого моря, трамвайные рельсы и поезда метро, прорывающиеся через тьму тоннелей.

Подол звучал бульканьем закипающего чайника, колыбельными, болтовней, хлопаньем дверей, ссорами взрослых и детскими криками.

Медленно и размеренно бормотал Борисфен, рассказывая себе самому сказку.

Левый берег гудел пчелиным ульем, скрипел паркетом и кроватями, повизгивал шахтами лифтов, надрывался разноголосьем собачьего лая...

Демей слышал все.

Как медленно крошится столетний кирпич под новыми мансардами.