Колдун поневоле. Изморозь

Слишком для многих людей Денис Андреевич засел как кость в горле. Слишком правильный, слишком принципиальный. Одним словом, зарвавшаяся шавка, возомнившая себя волкодавом. С людьми нужно считаться, делиться, идти на уступки, где-то прогнуться и отступить, он же прет напролом, как баран.

Единственное, что я вычленил — «ЛЮДИ».

Вестников два раза назвал заговорщиков людьми, а не нелюдями. Это была ценная информация, которая могла пригодиться в будущем, если конечно, мне удастся сбежать.

— Еще один вопрос, — не удержался я, решив проверить терпение ахти.

Максим посмотрел на время.

— Быстрее, я тороплюсь

— Юрка... Лапин... каким боком во всем этом замешан? — произнес уже в спину Вестникова.

Тот остановился и повернулся в пол-оборота.

— В принципе — никак. Мелкая сошка. Расходный материал. Повелся на завидный куш. Решил срубить бабла. Плохо ты знал своего друга. Очень плохо. Лапин мать родную продаст, даже не поморщится, не то, что старого друга.

— Он жив? — спросил хрипло.

— Это уже третий вопрос Стас, а я обещал ответить только на один. Ты и так превысил лимит моего терпения.

— Он жив? — повторил еще раз.

Оперативник противно усмехнулся и сверкнув белками глазниц, покинул кабинет.

Топорин, стоящий в углу и молчавший почти весь разговор, сделал шаг вперед. Руки начальника тюрьмы дернулись. Было заметно, что ему до безумия хочется сделать из меня отбивную.

Я ждал, надеясь, что разум хозяина Изморози возьмет вверх над желаниями, и он прислушается к приказу сверху, а не потащит меня в свою пыточную.

Наконец Топорин шумно вздохнул и рыкнул.

— Уведите!

В кабинет тут же влетели два охранника, которые полчаса назад так самозабвенно меня отметелили.

Только после того, как они подхватили меня под руки и потащили на выход, почувствовал боль во всем теле. Видимо настолько абстрагировался от реальности, что до этого почти не ощущал нанесенных повреждений.

— В камеру его, — приказал Топорин.

— А что, лазарет мне не положен?

— Обойдешься.

Страхуются гады. Боятся, что если буду полностью здоров, то смогу прорваться сквозь ряды загонщиков, а так, у избитого и обессиленного постоянной болью, вряд ли получится оказать достойное сопротивление.

— Наручники хоть снимите.

Вячеслав Геннадьевич кивнул охранникам, и браслеты, сковывающие мои руки, щелкнули раскрываясь.

— Уф-ф, хорошо, — проворчал я, сразу же принимаясь растирать посиневшие запястья.