Под крышей дома Моего

«Щедрые слова – мы их не забудем», – кивнул ему Радетель.

– О пропаже знаем… только… мы. Пусть так... и остаётся, – динамик Вестника захлёбывался – батареи раскалились до предела. – И ещё одно: я иду с тобой. Мы уважаем твоё… уединение, но как духовник Спицы… я обязан исправить её зло.

Он не собирался отпускать Секача одного. Когда речь идёт о реликвии, доверие неуместно – Вестник твёрдо это знал. Знал это и Секач, который лишь развёл руками:

«Воля ваша».

Радетель надел очки и кое-как поднялся с пола, выпрямился; тонкие, спичечные ноги дрожали от усилий.

Но тень его накрыла Вестника с головой.

«Однажды, годы и годы назад, Она прошла мимо меня, не заметив, хотя и я был на виду – нагой и жалкий. Я поплёлся следом, спотыкаясь и падая через шаг. Меня влекло к Ней. Думал: вот сейчас Она обернётся и завершит меня – я вновь стану предметом. Как напёрсток, пакет или детская коляска. Вещью. И тут к моим ногам слетел оброненный Ею лист, и я нашел в нём слова. Чудесные слова, которые жгли и взывали.

Слова, которыми я сотворил мою семью. Наша реликвия – это мы, – Радетель закрыл глаза. – Найдите Скрижаль, иначе нам не быть».

Секач

Раз-два – оселком по бритве. Раз-два. И ещё разок.

Секач нежен с бритвой, он знает, как ранима её острота.

Степенные и тихие писари давно разошлись по комнатам, где им предстоит забыться в шкафах и гардеробах. И только молодой, совсем ещё пластиковый, пастух усердно вычёсывает пыль из шкуры плюши.

Оранжевый медведь топчется на месте, смирено подставляя мягкие бока под гребень. Заметив интерес Секача, пастух косоруко машет ему – уже не вещь, но ещё не люд. Пупсовая округлость, щёчки-яблочки, сросшиеся пальцы и прочие кукольные атавизмы. Секач отвечает кивком, и губы пастуха тянутся в подобии улыбки. И если они не вернут реликвию, подобие так и останется подобием.

В лезвии бритвы отражается кривая ухмылка Секача. Он всего-то хотел сменять пару батареек на пыль, а в итоге взялся спасать всех писарей – смех да и только.

Ещё и Утроба: коммунальный лабиринт, где квартиры сокрыты внутри других квартир, и всё это закручено круговертью прихожих и коридоров.

Живо вспоминается мрак серванта, в котором он как-то просидел целую ночь, спасаясь от кошек. Сверкая холодными глазами, они караулили его до рассвета, а после лениво разбрелись умножать зло в мире. Всем известно, что у этих бестий нет ни сердца, ни совести.