Под крышей дома Моего

Невыносимое зрелище. Если бы Радетель такое увидел… Он бы умер на месте».

«Сколько же ему лет»?

«Кто знает? Сам видишь, Радетель, скорее, человек, нежели люд. Это – великая благость, и он для нас пример, но тело его износилось. Ему трудно и больно», – духовник качает головой. – «Радетель желает, чтобы в следующее кочевье семью повёл уже я. Но без Скрижали кочевать будет некому – мы исчезнем. Это я виноват, мне следовало…»

«Так почему же вы не охраняли её?!» – Секач не может удержаться от резких жестов.

«Украсть реликвию? Это казалось немыслимым».

«Немыслимым для вас. Те же ключники со Связки глаз не спускают. Звенят ею, а вокруг стражи с тесаками наголо – не верят ни своим, ни чужим».

Вестник кивает:

«Дом меняется, и нужно учиться жить по-новому. Ты ведь воевал на чердаке, видел на что способны люды».

О да, видел. Как блестит сталь в полутьме, как отрубают руки и выжигают глаза. Видел первенцев и кошкодёров, вдовцов и крысоводов – десятки семей, что с упоением убивали друг друга.

Видел и хотел забыть.

«Что-то должно оставаться неизменным», – он протягивает руку Вестнику и помогает встать.

Они перебираются через шины, затем карабкаются по насыпи добра, вывалившегося из соседней квартиры точно из рога изобилия. Вещи ещё как следует не умялись, лезть приходится осторожно, иначе можно разделить судьбу гигантов, скелеты которых иногда находят под завалами. Оказавшись под потолком, Секач тотчас выключает фонарь.

Широкий коридор озарён красным отсветом из смежной комнаты.

Неужели?..

«Ни шагу», – приказывает Секач.

Он бесшумно сползает в прихожую и медленно заглядывает за угол.

Тесная комнатушка пульсирует алым, агонизирующим светом, что бьётся в стеклах сервантов и багровеет на пыльном хрустале. Его источник – монструозный чёрный телевизор, но вместо привычной ряби экран показывает нечто иное:

Скалятся пасти, мелькают головы и связанные узлами голые хвосты, пучатся черные бусины глаз. Секач видит сотни крыс, зажатых в телевизионной коробке.

Они раздирают друг друга, сношают друг друга, рождают друг друга. Там – алая плоть, тут – окровавленные резцы. И всё это месиво выворачивается и верещит в багровом клубящемся мареве.

С трудом отведя взгляд от кошмарного зрелища, Секач осматривает комнату. Одна, пять, девять… Он сбивается со счёта. Здесь десятки крыс, что тянутся на изготовку, заворожённые чудовищем в телевизоре.

Секач подзывает духовника, при этом требуя, чтобы тот двигался как можно тише.