Чьи-то крылья

В одном из них и сидит Крист, немой и бессильный, ничего не понимающий, не знающий внешнего мира, ничего почти, кроме желтого света, не видящий.

Сжатый тисками скорлупы и неспособный даже закричать. Раз в шесть часов его мир переворачивается с ног на голову в полной тишине и бессилии.

Крист бесконечно и бессмысленно кричит; даже если звука этого нет вне, он есть внутри Криста. Час за часом. День за днём. Раз в шесть часов перехватывает слабые сгустки легких, и даже внутренний крик прерывается.

***

С лица твари опадают клочья, целые лоскуты кожи.

Где-то там рычал и шипел Крист, походя на разозленного огнедышащего дракона из сказки. Только без огня. Крист был страшен, но тварь — ещё страшней.

И Стафен никак не мог отнять рук от твари. Мутило, дёргало внутри, желудок рвался наружу от отвращения.

— Крист!

Тварь выла, рычала, рыдала и хохотала одновременно. Небо мигало, словно кто-то включал и выключал гигантскую лампу — или коротило в электрической цепи.

Ладони жгло, когда через них лилась магия.

Тварь впитывала её в себя, как губка, как бездонная дыра.

А Стафен слабел. Он ведь даже и не маг толком.

Он никогда не хотел быть ведьмаком.

***

Мать умирала долго.

Стафену было уже ближе к четырнадцати, и он давно понимал, что такое смерть. Однажды уже понял, что смертен — среди ночи, лёжа в темноте, в кровати. Дуб шумел листвой, по подоконнику дробно бил дождь. А Стафен лежал под одеялом и вдруг разом ощутил, какой он маленький в сравнении с землёй, что под ним десятки и сотни километров бесконечной земли, камня, лавы, огненное земное ядро, которое ворочается внутри, как гигантский мотор.

А он — маленький. Земле миллионы лет, а ему всего лишь тринадцать. И он умрёт. Его не станет. Смерть предстала перед ним как чёрная пустота, из которой он вдруг случайно появился (что тоже страшно, потому что его столько времени не было совсем), и в которую уйдет. И его не будет.

И от этого стало нечем дышать.

А потом, когда снова расправились легкие, снова ударило — мамы не будет тоже.

Ещё одна чёрная пустота.

А чуть позже двенадцатого дня рождения мать заболела. Сперва это было какое-то легкое и почти бессимптомное недомогание: после работы она стала ложиться на диван и час-полтора дремать. Ещё через какое-то время — резко похудела. Появились таблетки и травки, свиточки и амулеты. Стафен взирал на них с ужасом, но потом отводил взгляд и перед самим собой делал вид, что ничего страшного.

Наконец мать ослабела.