Обманщица сердца, цикада

Я писал стихи – великое множество стихов – и шутки ради подписывал их именами умерших авторов. Я собирал книги и спасал книги – жаль, что успел слишком мало. Я находил людей, наделенных дарами – музыкантов, актеров, философов и поэтов, вдохновлял их, подливал масло в огонь светильников, убеждая – творите дальше, служите музам, украшайте собою мир. Ведь если не останется красоты – ради чего вращать Землю? Теперь мое время вышло, тело слабеет, не в силах нести пламя души. Мне остался год, может быть два. Я умираю, девочка.

И ищу того, кто понесет дальше моего гения. Да, подруга?

Цикада цвиркнула и спряталась на груди у хозяина. Старик неуклюже опустился на койку, тяжело задышал, словно боль пожирала его. Но стальная воля оказалась сильнее.

- Увидев тебя впервые, я понял, что божественное разумение оставило след на твоем лице, а мелодия играет в крови. Ты не вспомнишь о встрече – кто же глядит на сторожей в ДК... Ныне дар твой скрыт, но он жив и горяч. И у тебя доброе сердце. Ты не станешь рабыней денег и славы, не будешь цепляться за жизнь, не возьмешься ломать людей, тешить себя чужими страданиями.

Многим и многим сумеешь осветить путь звездой надежды, спасешь от отчаяния и смертной тоски. Тебя примет любая сцена – хоть Ковент-Гарден, хоть Мариинка. И зал поднимется, брызжа аплодисментами, когда ты станцуешь фею Драже, вспорхнешь над истоптанным полом. Стоит только принять на грудь эту цикаду…

Старик ненадолго замолк, глядя на фарфорово-белое лицо девушки, на отчаянные глаза, на грациозные кисти рук – вторая позиция, третья – полетели.

И закончил:

- Ты ее не возьмешь.

Жалко сморщившись, Аленка кивнула и отвернулась. Камера сделалась прежней, тусклой и мрачной. А вот старик, когда девушка вновь на него взглянула, преобразился. Перед ней стоял пожилой господин, одетый изящно и дорого. Белый шарф, черное пальто, начищенные ботинки, тяжелая трость с цикадой на набалдашнике. И молодой взгляд синих глаз.

Неразговорчивая Аленка проводила задержанного до выхода, нажала на кнопку, открывая скрипучую дверь.

На улице тяжелыми хлопьями сыпал с неба первый серьезный снег, фонари отбрасывали черные тени, расчерчивая асфальт. Стояла та, особая, гулкая тишина, что бывает только глубокой ночью, когда тучи накрывают город мягкими одеялами.

- Гелиайне, аргиропеса!

Элегантным движением старик приподнял шляпу, кивнул и исчез в темноте. Аленка проводила его взглядом, стерла с лица мокрый снег и вернулась в отделение.