Легко

Я вернулся к бакам, подобрал ведро и опять протопал мимо по-прежнему уставившегося в одну точку Степаныча, не преминув заметить ему: «Но пасаран». Дома уже что-то скворчало на сковородке, издавая аппетитный запах, безрезультатно пытающийся пропитать холостяцкую квартиру. Я поставил ведро, сполоснул руки и снова поцеловал Верку. Дурак Вовка, ее муж. Ни разу не поцеловал ее при мне. Эта кожа просто не имеет права оставаться нецелованной.

— Как дела?

Кажется, сегодня Верка в хорошем расположении духа.

— Замечательно.

Особенно в связи с твоим приходом. Не забываешь старшего брата.

— Тебя забудешь, — она улыбалась. — Или грязью зарастешь, или окончательно испортишь себе желудок концентратами.

— Концентраты бывают разные, — я стоял у окна и наблюдал, как двор в сторону нашего подъезда пересекает танцующей походкой нисколько не уставший «франт». — Несколько лет назад, после войны в Персидском заливе, в магазинах попадались очень недурные коробки сухого пайка морских пехотинцев США.

Шоколад там был замечательный. Горький, как моя жизнь.

— Чего же в ней горького? — удивилась Верка. — Каждому бы хотелось такой жизни. Сидишь себе, стучишь по клавишам. Главное, чтобы без ошибок и интересно.

— Действительно, — усмехнулся я, садясь за стол, — главное, чтобы без ошибок и интересно.

— Ну и как твоя «нетленка»? — спросила Верка.

Она спрашивала меня об этом каждую субботу.

— Она по-прежнему нетленна, — отвечал я.

— А книжка?

И это она знала заранее. Несколько моих рассказов, опубликованных в толстых журналах, прокормить меня, конечно, не могли.

Именно поэтому периодически я подвизался на любую, предпочтительно физическую работу, что вызывало у Верки еще большее раздражение, чем мое, с ее точки зрения, «ничегонеделанье».

— Верочка, ты же знаешь. Для того чтобы издать книгу, надо или написать умопомрачительный кич, или устроить скандал,…

— … или поработать президентом, или украсть миллиард, или … — остановилась Верка.

— Или? — переспросил я.

— Или быть гением.

Она грустно и серьезно смотрела мне в глаза.

— Не преувеличивай, — ответил я. — Посмотри на книжные развалы. Это что? Продукция неисчислимого количества гениев? Во мне живет смутная надежда, что последним гением на этой планете был Иисус Христос. Все остальные великие — таланты. С учетом, что далеко не все они литераторы, меня устроит место в первой сотне... даже тысяче.

— Это решать читателям, которых у тебя практически нет.